Дмитрий Ангор – Курсант Сенька (страница 30)

Автоматные очереди звучали все ближе. За углом же заревел двигатель танка.

— Всех в подвал! Немедленно! — приказал Шехаб. — И вызывай «Красный Крест»!

И к трем часам музей превратился в осажденную крепость. Снаружи слышались крики на арабском и ответные выкрики по-французски. Пули выбивали стекла в окнах второго этажа, где размещалась коллекция римских мозаик.

Фатима Хури, молодой археолог, дрожащими руками пыталась дозвониться в штаб-квартиру ЮНИФИЛ.

— Алло? Это Национальный музей… Да, мы в центре… Нет, выйти не можем! Кругом стреляют!

Так что в четыре тридцать к музею подъехали два белых «Лендровера» с красными крестами. Из первого выскочил бородатый мужчина в голубой каске.

— Я капитан Ларсен, норвежский контингент! Есть раненые?

— Нет, но нам нужна эвакуация! — крикнул Шехаб из-за баррикады из древних саркофагов. — Здесь бесценные артефакты!

— Людей эвакуируем, артефакты — не наша задача! У вас три минуты!

И пока сотрудники музея под прикрытием миротворцев спешно покидали здание, никто не заметил троих мужчин в камуфляже, наблюдавших за происходящим с крыши соседнего дома.

— Видишь, Самир? — прошептал старший, смуглый мужчина со шрамом на щеке. — Музей пуст и охраны нет.

Самир Хаддад, бывший антиквар из Дамаска, кивнул.

— Абу Марван прав — это наш шанс. Швейцарцы заплатят за финикийские саркофаги по миллиону долларов за штуку.

Третий же — молодой парень с автоматом нервно сглотнул.

— А если поймают?

— Кто поймает, Халиль? — усмехнулся Абу Марван. — Ливанские силы отступили, друзы воюют, сирийцы заняты в Шуфе. Кругом хаос — идеальное прикрытие.

Ну а к вечеру бои переместились южнее, к порту. В музее воцарилась зловещая тишина, которую нарушали лишь потрескивание горящих автомобилей на улице и далёкие автоматные очереди.

Около полуночи боковая дверь музея тихо заскрипела. Абу Марван просунул голову внутрь, прислушался, затем махнул рукой товарищам. Все трое были одеты в форму сирийской армии — на случай, если кто-то их заметит.

— Фонари только красные, — прошептал Самир, доставая список на арабском языке. — Здесь всё, что нужно клиентам из Женевы.

Они быстро прошли в главный зал. Лунный свет, проникавший через разбитые окна, освещал величественные финикийские саркофаги, стоявшие вдоль стен.

— Сколько им лет? — Халиль присвистнул.

— Две с половиной тысячи, — ответил Самир, сверяясь со списком. — Этот, с изображением охоты, особенно ценен. Из Сидона, пятый век до нашей эры.

Абу Марван уже осматривал витрины с золотыми украшениями.

— А это что?

— Диадема из Библоса. Клиент из Цюриха готов заплатить два миллиона долларов.

— За эту железяку?

— Этой «железяке» три тысячи лет, Абу Марван. Она старше пирамид.

Работали же они методично, как профессионалы. Сначала мелкие предметы — монеты, украшения, печати. Затем принялись за саркофаги. Халиль оказался сильнее, чем выглядел, — в прошлом он грузил контейнеры в порту.

— Осторожно с мозаикой! — зашипел Самир, когда Абу Марван неаккуратно снимал римское панно со стены. — Она рассыплется!

— Сколько за неё дают?

— Полмиллиона, но только если целая.

А уже к трём утра у чёрного входа музея стоял грузовик с сирийскими номерами. Водитель — коренастый мужчина в военной форме — нервно курил.

— Быстрее, ребята! Через час здесь будет патруль ВСООН.

— Последний саркофаг, Махмуд! — крикнул Абу Марван. — Самый ценный!

Статуя бога Эшмуна, покровителя Сидона, была тяжёлой — почти двести килограммов бронзы и золота. Четверо мужчин с трудом втащили её в кузов грузовика.

— Куда везём? — спросил водитель, заводя мотор.

— Сначала в Дамаск, к Абу Фарису, — ответил Самир, вытирая пот со лба. — Он переправит в Стамбул. А оттуда — самолётом в Швейцарию.

— А если на блокпосту спросят?

— Скажешь — стройматериалы для сирийской базы в Захле. Документы при мне.

И грузовик медленно тронулся по изрытой снарядами улице, огибая воронки и груды битого бетона. В кузове, под грубым брезентом, покоились сокровища, пережившие финикийцев, римлян, крестоносцев и османов — но не сумевшие пережить одну одну ночь из восьмидесятых.

Абу Марван обернулся на темный силуэт музея.

— Жаль, конечно…

— Что жаль? — хрипло спросил Халиль.

— История всё-таки.

Самир усмехнулся в темноте.

— История не кормит, брат. А швейцарские франки кормят.

Грузовик растворился в предрассветной мгле, держа путь к сирийской границе. В опустевшем музее ветер гулял по залам, где ещё вчера покоились свидетельства трёх тысячелетий человеческой цивилизации. А утром, когда канонада окончательно стихла и первым в музей вошёл старый сторож Абу Юсеф. Увиденное же заставило его рухнуть на колени — сокровища Ливана исчезли в хаосе войны, оставив лишь пустые витрины и эхо шагов мародёров в коридорах истории…

Пашка вернулся с похорон бабушки три дня назад — и словно часть его души осталась там, в промерзлой земле. Он ходил на построения, выполнял команды, отвечал на вопросы преподавателей, но делал всё это как заводной механизм. Лица на нём не было — только пустые глаза и какая-то пугающая отрешённость. Оно и понятно — бабушка заменила ему мать. С младенчества растила, ставила на ноги, была единственным по-настоящему близким человеком в этом мире.

Мы с Колей и Лёхой поддерживали его как могли. В казарме тихонько подкладывали ему свои банки сгущёнки — сам он почти не притрагивался к пище. А во время самоподготовки помогали с конспектами, когда видели, что он просто сидит и смотрит в одну точку. На построениях же старались встать рядом, чтобы подсказать команду. А Коля незаметно заправлял Пашкину койку по уставу, когда тот забывал.

Настроение у всех нас четверых было тоже мрачное. Смерть его бабушки обрушилась как гром среди ясного неба — ещё недавно, перед зимними каникулами, Пашка рассказывал, как славно провёл новогодние праздники, как пельмени лепили, как в филармонию ходили. А теперь всё так внезапно оборвалось… Мне было тяжело на него смотреть. Терять самых близких людей — испытание не для слабых. Часть человека ломается навсегда, мне ли не знать… И когда видишь, как твой друг превращается в тень самого себя, понимаешь всю хрупкость бытия. Сегодня человек есть, завтра его нет — и остаётся лишь пустота в сердцах тех, кто любил.

Но учеба продолжалась и нельзя было опускать руки — у нас начались теоретические занятия. Первой шла тактическая подготовка — изучали основы общевойскового боя. Майор Кравцов объяснял принципы наступления мотострелкового взвода, размеренно расхаживая между рядами парт в аудитории.

— Курсант Форсунков! — рявкнул он, внезапно остановившись. — Какова глубина боевого порядка взвода в наступлении?

— Товарищ майор! До четырёхсот метров! — Лёха вскочил, звякнув стулом.

— Правильно. Садись. Курсант Овечкин, назовите боевые задачи взвода в наступлении.

— Уничтожение живой силы и огневых средств противника, захват и удержание указанных рубежей, товарищ майор! — Коля поднялся, выпрямившись в струнку.

— Хорошо. А теперь разберём схему боевого порядка…

Пашка же сидел молча, даже записей не вёл. Я толкнул его локтем и прошептал.

— Пиши хоть что-нибудь, а то Кравцов заметит.

Он кивнул и машинально взялся за авторучку. А после занятий мы направились в столовую — сидели за своим столом, поглощая перловую кашу с тушёнкой, когда к нам подошли трое третьекурсников во главе с сержантом Волковым.

— Эй, салаги, — бросил Волков, подходя к нашему столу с видом хозяина положения, — освобождайте место. Нам здесь расположиться требуется.

— Товарищ сержант, — отозвался я, медленно поднимаясь и чувствуя, как напряглись плечи, — но мы еще не завершили прием пищи.

— А мне наплевать — живо отсюда марш!

— Простите, товарищ сержант, но согласно уставу курсанты всех курсов обладают равными правами в столовой. Займем другой стол, как только освободится.

Лицо Волкова налилось кровью.

— Что, умник, мне устав цитируешь? Сейчас я тебе покажу, что такое устав!