Дмитрий Агалаков – Ордынский волк. Самаркандский лев (страница 27)

Когда Малик Гияс ад-Дин опечаленно наблюдал за разграблением великого города, Тимур позвал его к себе.

– Поди скажи сыну, чтобы вышел и поклонился мне, – строго повелел завоеватель. – Сам скажи. И все будет хорошо.

Султан поехал и сказал. Разговор был долгим, резким, жарким. «Стисни зубы и спрячь гнев! – слышали вельможи и слуги хриплые слова Малика, близкого к истерике. – Если хочешь остаться живым и сохранить жизнь своим подданным! Я видел его глаза! Он – чудовище и не остановится ни перед чем!» «Я буду драться! – гневно отвечал сын. – И за тебя, отец, и за себя!» «Нет! – протестовал старший Малик. – Горе нам, но такова наша судьба, мой сын! И такова воля Аллаха! – Тимур был бы доволен этим диалогом – недавний правитель Герата отрабатывал свою свободу честно. – Поезжай и скажи ему: я твой слуга. Слышишь? Иначе мы все умрем!»

Через сутки Амир Гури предстал перед завоевателем и склонил перед ним голову.

– Посмотри на меня, – потребовал Тимур.

Тот поднял глаза.

– Еще прямее смотри.

– Я смотрю, – процедил тот.

– Будешь бунтовать?

«Смирись, иначе мы все умрем!» – звучал в ушах Амира Гури отчаянный крик его отца.

– Не буду, государь.

– Вот и хорошо, слава Аллаху, – цепко глядя в глаза молодому воину, словно пытая того, что у него на душе, заметил Тимур. – Все бы так, как ты: день раздумий – и единственно верный ответ. Не стоило бы проливать море крови.

И Амиру Гури достался парчовый халат и золотой пояс.

Хорасан был покорен. После этого Тимур решил вернуться в Самарканд. Он шел обратными дорогами, и быстрый гнев его, как плеть погонщика, настигал те племена, которые когда-то причиняли вред ему, его родне или его бахадурам, и кто из врагов не успевал спрятаться или уйти, погибал.

Вернулся Тимур с большой добычей и, как записал хронист:

«С величием и торжеством он вошел в Самарканд. Лица всех от мала до велика в этой стране засветились при виде его. Государь оказал большое внимание этому народу, не осталось человека, которому не досталась бы какая-либо милость».

И впрямь, почему не быть щедрым со своим народом, когда десять других народов обобраны и раздеты, если еще остались живы? Но своя рубашка ближе к телу – так было и так будет. А свой народ Тимур, хоть и диктатор, но строгий и справедливый владыка, по-своему любил. Другого народа у него не было. Этот народ вместе с ним испытал все муки адовы во время междоусобья, из этого народа в черные дни мелкие эгоистичные властители сделали убийц и воров, как и сделали из него, Тимур-бека, так не его ли задача помочь своему народу забыть этот ужас? Не дать наконец-то вздохнуть ему свободно и счастливо? Конечно, полной свободы у этого народа, поделенного, как один военный лагерь, на тумены, не было и быть не могло, но была свобода ходить на богатые рынки и есть от пуза, слушать учителей в медресе, если ты умен и желаешь приумножить знания, конечно, мирно спать с женой или десятью женами, если можешь себе это позволить, а то и заниматься любовью с прекрасными гуриями, если золотишко весело звенит в кошельке. Это ли не радость для простого человека? Еще какая радость! А совершать великие деяния предоставьте великим людям и их мужественным сподвижникам. И принимайте с благодарностью те дары, которыми они наградят вас после таких вот триумфальных походов. Аллах всех поставил на свои места, и глупо думать, что он, держатель небес, в чем-то ошибся!

И народ, встречая своего отца и полководца радостными криками, с благодарностью принимал все, что давал ему великий эмир Тимур Гурган. А за государем ехали его слуги и разбрасывали, как зерна пшеницы, мелкие серебряные и медные монеты, и народ жадно собирал их, и эти зерна прорастали чудесным урожаем – поклонением, обожанием, легендами и обожествлением! Чем больше монет, тем чудеснее урожай, а уж дома, в родном Самарканде, Тимур не скупился.

Мир Тимура еще раз пошатнулся, как это всегда бывает, когда теряешь самых близких людей. Вслед за любимым старшим сыном Джахангиром, который должен был унаследовать его трон, умерла красавица-дочь Тимура – Тагай-шах, которую все домашние ласково называли Ака Беги. Она была дочерью рано ушедшей из жизни первой жены Тимура – Турмуш-аги. Тимур всегда чувствовал ответственность за раннюю смерть первой жены, которую взял в жены еще девочкой, ей досталось так мало любви от мужа и так много отчаяния. Но сколько любви и заботы он отдал первой дочери – Ака Беги! И вот ее не стало. Как написал хронист: «Та прекрасноликая, подобной которой в то время не было, которую государь очень любил». Она была женой его вельможи Мухаммад-бека. «В цветнике ее царства появилась порча, обнаружилась ее болезнь, – продолжал хронист. – Сколько бы ни старались лекари, пользы это не принесло, и отдала душу».

Тимур был безутешен. От всех мирских дел умыл руки, ни о чем не мог думать, приказал раздать бедным и нищим много еды и одежды. Тысячи людей во дворце и его округе посыпали голову пеплом, переживая утрату. Единственное, что утешало отца, это то, что от дочери у него остался малолетний внук – Султан Хусейн.

Покойницу облачили в черный траурный саван, и процессия из Самарканда двинулась в Кеш. С Тимуром ехал неутешный муж-вдовец и его, Тимура, внук. Заплаканный мальчуган.

Караван шел и ночью. Сотни верблюдов и лошадей тянулись в сторону родного города. Долгой была дорога! Селения бедноты тут и там вставали по пути. Черные сады и лимонные пески под луной, с ультрамариновыми тенями. Опасными, грозными! В таких тенях он лежал, когда ждал в засаде с другом и соратником эмиром Хусейном чужие караваны! Тимур, сидя в седле, то и дело мрачно поднимал голову и смотрел на желтый диск в небесах, с одного края съеденный ночью. Что от него хотел Бог? Все ли он, Тимур, раб его, понимал? Все ли услышал? Зачем Аллах отнимал у него самое дорогое?

В утренней дымке он увидел вдалеке над песками белый город Кеш, который рос ввысь минаретами и дворцами буквально на глазах. И как же иначе, он полнился послушными строителями со многих уголков Азии!

– Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему мы возвращаемся, – мрачно проговорил Тимур вечером в Шахризабе, у каменного саркофага, когда остался наедине со старшей сестрой Кутлук Туркан-агой, которая по большей части жила в родном Кеше. – Но как мне смириться с этим? Кто объяснит мне это?

Принцессу только что похоронили в родовой усыпальнице. Только что сотни плакальщиц пролили потоки слез. И всюду муллы читали священные тексты по спасению души Ака Беги. Сестра Тимура, закутанная в черное покрывало, плакала о любимой племяннице, к воспитанию которой тоже приложила немало усилий.

И вновь он продолжал размышлять. Отсеченные пальцы, изувеченное колено, это он еще мог понять – ущерб его бешеной гордыне. Но дети? Что дурного сделала она, общая любимица, милая Ака Беги, что Он отнял ее у него? Лишил отца счастья. А сына, еще кроху, матери. Была ли тут связь с тем, что сам он, Тимур, отнимал жизни у других – отцов и матерей, сыновей и дочерей? Или это злой рок, который тащит подобно быстрому речному потоку всех и вся лишь в одном направлении? И мы можем только смириться с этим потоком, не более того?

– Я пытаюсь найти ответы, – хрипло проговорил он. – Связана ли ее смерть с моей жизнью? Жизнью государя и воина?

– Мы не знаем Его путей, дорогой брат, – тихо молвила Кутлук Туркан-ага. – Пытаться человеку проникнуть в замысел Божий – нет большей глупости. Остается терпеть и молиться. И терпеливо принимать все, что дается нам. Что до твоей жизни, Тимур… – Она сжала пальцы его исковерканной руки; сестра и лечила когда-то эту руку, когда он вернулся едва живым в родной дом. – Где ты видел таких государей и полководцев, которые бы не распоряжались жизнью людей и не проливали кровь? Аллах поставил тебя на это место. Без его воли ты бы не стал государем и не сделал бы всего того, что сделал.

Ее поддержка была великой силой для него в этом мире.

День за днем, живя в Шахризабе у сестры, Тимур всем сердцем предавался горю и размышлениям о жизни и смерти. Но пока он размышлял о воле Божьей, отовсюду стали поступать дурные вести: там бунтовали завоеванные туркмены, которых ненавидел Тимур, и они отвечали ему тем же; тут строили козни коварные и заносчивые хорезмийцы; мятежный эмир Вали-бек, правитель Мазандарана, науськанный другим мятежным эмиром Али-беком Джаникурбани, осадил Сабзавар. Но Тимур и слышать ничего не хотел.

Пока Кутлун Туркан-ага не сказала ему:

– Случившуюся ошибку даже Аллаху не исправить. Смерть всегда рядом с нами. С тех пор, как есть мир, так обстоит дело, и печалиться бесполезно. Но если ты будешь день за днем пребывать в горе, государство и твой народ – все станут бедствовать. Почему банда мерзавцев выступает в Мазандаране и причиняет бедствия мусульманам, а ты молчишь? Здесь только один путь: ты пойдешь для сражения и так их накажешь, чтобы никто больше не смел мечтать о подобном бесчинстве.

Она была очень мудрой женщиной! Ее слова привели в чувство Тимура, и он, собрав все силы души, стал готовиться к походу в Хорасан и Мазандаран.

Армия вышла из Бухары в начале 1382 года. Правой рукой Тимура был Хаджи Сайф ад-Дин, левой – второй сын, царевич Умаршах. Также с ним были третий сын, царевич Мираншах, и племянник Тимура Амирзаде Али. У каждого было свое войско. Они остановились в Гаране. Узнав о походе, мятежный Али-бек Джаникурбани заперся в Калате – неприступной крепости на каменистом плато.