Дмитрий Абрамов – Царь-монах. Государи и самозванцы на русском престоле (страница 46)
– Не любо! Не по правде баешь, атаман!
Берсень сошел с бочки и недовольно сплюнул. Вместо него на бочку поднялся молодой, чубатый, черноусый.
– Вот шо, браты, мыслю! Треба нам свернуть наши таборы, да тикать в Коломенское, аль бо подале – в Тулу, а и в Калугу. Мы вон поболе году тута трёмси! Пушай энти, шо с Пожарскими, да с Хованским сами с литвою повоюют. А тамо-т позрим!
– Сопли-то утри, Первушка! А за сим на бочку лезь. Мал ишо учити нас! – кричали ему из толпы.
– Богаты пришли из Ярославля и одни могут отбиться от гетмана! – кричал кто-то.
– Шо, у штани наложили, сучьи дети! Думаете, отсидитесь тут, ежли етман Пожарского осилит? – отвечали тому.
Среди казаков, одетых просто, или вообще полуодетых, платьем своим и добрыми доспехами выделялась небольшая группа людей, которые стояли недалеко от бочки, но пока не высказывались и не призывали ни к чему. Один из них в добром кафтане с небольшой ухоженной бородой и усами с нитями серебра был князь Дмитрий Трубецкой. Он молча слушал прения, синие глаза его были полны тревоги. Рядом с ним стоял воевода-атаман Андрей Просовецкий, нервно крутивший длинный ус. Чуть поодаль от них расположились Беззубцев и Юрлов в окружении путивльских служилых робят.
Когда споры зашли в тупик, и многие стали хвататься за рукояти сабель и кистеней, на бочку поднялся Юрий Беззубцев.
– Вы, казаки, хоть криком кричите, а князья Пожарские и Хованский с немалыми силами к Москве пришли. Итти от Москвы – нам всё равно, что «иудами» прослыти. Посему и не поид
– Любо! Любо! – кричали казаки.
Трубецкой и Просовецкий молча склонили головы.
Вечером на военном совете Беззубцев уговорил Трубецкого приготовить к переправе через реку в Замоскворечье отряд числом в тысячу казаков. Они должны были построить там два бревенчатых острожка. Этот отряд хорошо вооружили пищалями и мушкетами запасом пороха и свинца. С казаками на правобережье Москвы-реки готовилось к переправе для постройки укреплений около полусотни плотников.
И вот рано утром – на день мученика Андрея Стратилата Таврийского – святого страдальца за Христа и Его Церковь, одного из самых известных и почитаемых Небесных покровителей христолюбивого воинства[103], гетман Ходкевич с войском ночью переправился на правый берег Москвы-реки и встал со всею силою у Новодевичьего монастыря. Он явно намеревался нанести нежданный удар в левое плечо русского ополчения, стоявшего у Арбатских ворот…
На утреннем августовском небосводе ярко сияло солнце. Однако лёгкий прохладный ветерок рассеивал последнее летнее тепло. Редкие деревья близ Арбатских ворот слегка осыпало лёгким золотом увядания. В Кремле звонили колокола. Отслужили утреннюю службу, начиналась ранняя литургия.
– В Кремле-то к обедне зовут! – всматриваясь из-под длани в кольчужной рукавице на юго-восток со стороны Арбатских ворот, произнёс Козьма Минин.
Это был широкоплечий, крепкий человек с большими русыми усами и густой бородой. На голове его красовался тяжёлый шишак с кольчужной бармицей, закрывавшей шею и плечи. Поверх кольчуги на нём был одет короткополый кафтан…
– Звонят-то, как через силу. Кого ж к обедне-то звать, коль там все с голоду помирают?! – отвечал ему столь же маститый муж с более тёмной бородой и усами, слегка тронутыми сединой.
Этот был одет в тяжёлый дощатый доспех[104], а голову его венчал сфероконический (русский) шелом, отражавший солнечные блики, и отмеченный изображением Архистратига Михаила. Верхняя часть лица этого воеводы была закрыта железной личиной (лёгким забралом) с прорезями для глаз. Поверх доспеха на нём красовалась епанча с собольей опушкой. На поясе, вздетом поверх доспеха, крепились два пистоля немецкой работы с резными деревянными рукоятями и тяжёлый меч.
– Верно баешь, князь Димитрий, загнали ляхи да литва сами ся в западню. Да чаю и сами ж тому не ради, – согласился Минин.
– Вот что, воеводы – с
Это был князь Хованский, – Надоти острожек наш крепити и пушки ставити, – добавил он.
– Час сей, княже, накажу плотникам и стрельцам, – произнёс, склонив голову, Минин и отъехал выполнять наказ Хованского.
Гетман действительно хотел «силою большею войти в город в Арбатские и в Черторские ворота», но встретил на своем пути бревенчатый гуляй-город князя Пожарского…
К началу сражения русские войска успели занять надёжную оборону. Силы ополчения опирались на укрепления Белого города и располагались по валу, который господствовал над местностью. Левым плечом ополчения ведал князь Василий Туренин. Этот отряд укрепился на берегу Москвы-реки у Чертольских ворот и Алексеевской башни. На правом плече ополчения стоял отряд в 400 копий под рукой воевод Михаила Дмитриева и Фёдора Левашова, который располагался у Петровских ворот. У Тверских ворот расположился отряд князя Лопаты-Пожарского числом 700 воинов. Основные силы ополчения, под началом князя Дмитрия Пожарского, Козьмы Минина и князя Ивана Андреевича Хованского, были расположены у Арбатских ворот. Пожарский укрепился в гуляй-городе, где разместил стрельцов.
Князь Трубецкой с казаками, числом до 2 тысяч сабель защищал Замоскворечье, располагаясь на Воронцовом поле и у Яузских ворот. На Большой Ордынке и рядом с Замоскворецким мостом казаки, дети боярские и плотники Трубецкого построили два укрепленных острожка – возле храма св. Климента (папы Римского) и возле храма св. Георгия в Яндове. В Замоскворечье к Трубецкому из состава войск Второго ополчения князь Пожарский отправил в помощь несколько конных дворянских сотен.
Пожарский и Хованский вовремя догадались, что Ходкевич пойдёт на приступ от Новодевичьего монастыря и успели расположить основные силы ополчения непосредственно на пути польско-литовских войск. Начало схватки завязали конные сотни. Бой шёл с первого по седьмой час дня. За первым напуском ляхов, литвы и запорожцев, отбитым ополченцами, последовал второй, затем третий, следом четвёртый. Великороссы упорно оборонялись. Литва, ляхи и малороссы, откатываясь от укреплений гуляй-города, вновь собирали свои силы в кулак и бросались в схватку. Пули, дроб, ядра, стрелы со смертным воем и свистом рассекали аэру. Ополченцы палили из пушек, пищалей, мушкетов, били из луков. Но когда враг пробивался вплотную к линии обороны, вырывались из укреплений и вступали в рукопашную; кололи, секли, рубили, гвоздили конницу врага. Сами гибли, но стояли насмерть. Кровь потоками лилась с обеих сторон. Люди и кони уже изнемогали от многочасовой схватки. Тогда гетман в поддержку кавалерии ввел в бой свою пехоту. Левое плечо ополчения дрогнуло.
«Етману же наступающу всеми людьми, князю же Дмитрию и всем воеводам, кои с ним пришли с ратными людьми, не могущу противу етмана стояти конными людьми и повеле всей рати сойти с коней», – писал летописец о том дне. Войска Ходкевича пошли на русские «станы приступом». В разгар боя за укреплённый русский острог, литовцы и поляки, засевшие в Кремле, предприняли попытку сделать вылазку со стороны Чертольских ворот, Алексеевской башни и Водяных ворот (Тайницкой башни). Солдаты и гусары Струся вышли из Троицких ворот Кремля, чтобы отрезать часть сил Пожарского, и, прижав их к реке, уничтожить. Но все попытки ляхов и литвы нанести удар из центра столицы оказались тщетны. Со стен Кремля по русским палили пушки. Дроб и ядра градом осыпали ряды ополчения. Сотни ополченцев легли тогда под тем огнём. Но русские стрельцы и пушкари наряда дружно ответили противнику. Их залп остановил вылазку. Как вспоминал литовский воевода Будило, «в то время несчастные осаждённые понесли такой урон, как никогда».
В ходе того кровавого боя князь Трубецкой продолжал внимательно следить за событиями, но не вмешиваться в дело. Однако, ближе к вечеру пять сотен конницы, которые были приданы к войскам Трубецкого князем Пожарским, и четыре казачьих атамана со своими отрядами из Замоскворечья самовольно переправились через Москву-реку и присоединились к войскам Пожарского в Белом городе. Этот отряд – около тысячи сабель – ударил в правое плечо польско-литовского войска и сломил его натиск на укрепления Второго ополчения. Ходкевич отступил, понеся большие потери. Как засвидетельствовано в «Новом летописце», вечером в войсках Ходкевича на поле боя было подобрано более тысячи побитых солдат и шляхтичей.
Гетман Ходкевич отошёл на исходные позиции на Поклонную гору. Но в ночь на 23 августа отряд числом в 600 запорожских казаков и гайдуков из хоругви пана Невяровского прорвался в Кремль через Замоскворечье. Переветник (предатель) – некто Григорий Орлов, тайно, мимо казачьих сторожевых постов, провёл запорожцев и гайдуков к берегу реки. Те переправились и скоро оказались в Кремле. Правда, этот прорыв только ухудшил положение осаждённых, страдающих от голода. Той же ночью войска Ходкевича захватили Георгиевский острожек в Яндове и «опановали» острожек и храм. Утром 23 августа гетман занял Донской монастырь и начал подготовку к решающему сражению.