Дмитрий Абрамов – Царь-монах. Государи и самозванцы на русском престоле (страница 41)

Польский гетман вывел из Кремля всю оставшуюся пехоту. Часть поляков была спешена. Эти силы вновь соступились с восставшими. Отряд зарайского воеводы сражался целый день с численно превосходящим его противником.

О том, как шли боевые действия засвидетельствовано польским шляхтичем Маскевичем: «Московиты жестоко поражали нас из пушек со всех сторон. По тесноте улиц мы разделились на четыре или на шесть отрядов; каждому из нас было жарко; мы не могли и не умели придумать, чем пособить себе в такой беде, как вдруг кто-то закричал: “Огня, огня, жги дома!” Наши пахолики[83] подожгли один дом – он не загорелся; подожгли в другой раз – нет успеха, в третий раз, в четвертый, в десятый – все тщетно: сгорает только то, чем поджигали, а дом цел. Я уверен, что огонь был заколдован. Достали смолы, прядева, смоленой лучины – и сумели запалить дом, так же поступили и с другими, где кто мог. Наконец занялся пожар: ветер, дуя с нашей стороны, погнал пламя на русских и принудил их бежать из засад, а мы следовали за разливающимся пламенем, пока ночь не развела нас с неприятелем. Все наши отступили к Кремлю и Китай-городу». Так, не имея иных средств одержать победу над неприятелем, поляки зажгли Белый город, Земляной город и Замоскворечье.

Беззубцев, Юрлов и их люди вошли в Москву с отрядом Бутурлина. Местами город уже горел. Особо сильно дымило в Замоскворечье. Когда ополченцы и москвичи отбили очередной приступ ляхов на Яузские ворота, здесь наступило временное затишье. Однако, все хорошо слышали, как идёт жестокий огненный бой западнее – там, где дрался князь Пожарский. Бутурлин собрал своих воевод и начальных людей на совет.

– Не иначе, худо князю Дмитрию и его людям. Наседает ворог – литва, ляхи, немцы, – произнёс Бутурлин.

– Помочь бы! Зелья, пищалей, мушкетов ему бы поболе. Чай посацкие-то люди, что к ему примкнули, огненого бою не имают, – добавил Беззубцев.

– Возы-то есть и посацкие проводят. Но кто ж охотою возьмётся? – спросил Бутурлин.

– Яз проведу! – вызвался Юрлов.

– А ты Москву-то и улицы Московские ведаеши? Да и глаз-то у табя един лишь – молвил Бутурлин.

– Всё он ведает, воевода! Язык до Киева доведёт! – отвечал за Юрлова Беззубцев.

Через полтора часа два воза, нагруженных бочонками с порохом, пищалями и мушкетами были доставлены Юрловым на Сретенку. Стемнело. Однако, отряд Пожарского усиленный девятьюстами москвичей и несколькими сотнями стрельцов, продолжал крепить свою оборону. Стучали молотки и кувалды, слышны были звон и удары топоров и секир. Плотники и посадские люди, раскатывали жилые и хозяйственные бревенчатые постройки и достраивали острожные укрепления. Мушкеты, пищали и порох доставлены были людям Пожарского вовремя. Весенняя, звёздная ночь была довольно холодна. Огненные сполохи метались над Москвой, и дым порой застилал звёздное небо. Но в крепости Пожарского люди жгли костры, грелись близ огня. Многие точили, сабли, ножи, секиры, рожны копий, чистили огнестрельное оружие. Варили, кто кулеш, кто сбитень. Мало кто спал хотя бы и четыре часа.

«Видя, что исход битвы сомнителен, – писал вечером 19 марта Гонсевский королю, – я велел зажечь Замоскворечье и Белый город в нескольких местах». Исполнителями этого страшного решения (в условиях в основном деревянного города) стали немецкие наемники, взявшие на себя обязанности факельщиков. Ветер гнал огонь на повстанцев, те отступали. Вслед за пожаром шли вражеские солдаты. В деревянной Москве в обстановке уличных боев пожар принял громадные размеры и выгнал из засад и заплотов защитников города. Это помогло Гонсевскому сломить сопротивление горожан на Кулишках и подле Тверских ворот. Польское воинство и наёмники, проигрывая битву за Москву, призвали на помощь огонь.

В тесноте охваченных пожаром московских улиц, по словам гетмана Жолкевского, «происходило великое убийство; плач, крик женщин и детей представляли нечто подобное дню Страшного суда; многие из них с женами и детьми сами бросались в огонь, и много было убитых и погоревших…». В горящей Москве русские не могли долго обороняться и многие бежали из города навстречу ополчению, подходившему к Москве.

Как только рассвело, из-за дымовой завесы со стороны Большой Лубянки по Сретенским укреплениям ударили пушки. Ляхи били дробом и каменными ядрами. Картечь и мелкие ядра расщепляли доски, секли брёвна, рикошетили от каменных стен Белого города и стен храмов. Каменные ядра при столкновении с преградами разбивались на части, превращаясь в осколки, несущие смерть. Вражеские снаряды жутко свистели в воздухе, крутились, убивая, раня и калеча людей, лошадей и прочий скот. Обстрел длился около часа. За это время отряд Пожарского потерял около сотни людей убитыми и тяжело ранеными. Но никто из защитников не отступил. Начался приступ. Сначала немецкие наёмники дали ружейный залп по заплотам ополченцев и москвичей. Однако, нежданно для себя они получили в ответ залп такой же силы. В рядах нападавших потери оказались более значительными, чем у оборонявшихся. Но это не остановило ляхов. Их пехота и спешенные латные кавалеристы пошли на приступ. Встречены они были рогатинами, копьями и секирами. Тут на заплотах и заборолах началась жуткая сеча.

– Князь Димитрей! Отступись, оставь сечу! Не вместо табе тут-то! – орал во всё горло Юрлов Пожарскому, стоя сверху на брёвнах, и отбиваясь длинной казачьей саблей от спешенного латного кавалериста с пикой.

Он дрался всего в пяти шагах от князя. Но Князь Пожарский словно и не слышал Юрлова. В железном шеломе с бармицей, облитый кольчугой, в нагрудном панцире, он, с мечом, зажатым в обеих дланях, крушил врагов в первых рядах защитников. Уже латный гусар и оруженосец-пахолик рухнули наземь под ударами его меча. Ляхи и литва били по москвичам и ополченцам в упор из мушкетов и ручниц, кололи пиками. Но защитники Москвы отвечали им ружейными залпами, пускали меткие стрелы, ссекали руки и ноги, врагам, пытавшимся подняться на их бревенчатые укрепления. Схватка с переменным успехом длилась около часа. Ляхи то вновь напирали, то откатывались от укреплений. В тот раз их всё же отбили с большой кровью и немалыми потерями. Но князь Дмитрий не уберегся. Лихая вражеская пуля пробила ему панцирь ниже правого плеча, ближе к груди. Падая на брёвна, он получил ещё два удара саблей. Но эти удары не просекли доспехов, а лишь контузили князя. Алая кровь залила его доспехи. Юрлов с помощью трёх ополченцев побил ляхов, пытавшихся пленить князя. Затем он вынес Пожарского из боя и с его слугами донёс до усадьбы. Там с Пожарского сняли доспехи. Осмотрели рану. Пуля прошла насквозь и застряла в кольчуге у спины. Рану омыли водкой и перевязали. Князь дышал, но был без сознания. Решено было немедля отправить его в Троице-Сергиев монастырь под защиту стен и на излечение.

Юрлов стал готовить воз, коней и охрану для сопровождения князя Димитрия. Решил, что повезёт Пожарского в Троицу сам. А уличные бои 20 марта продолжались в Москве то здесь, то там целый день.

На исходе 20 марта Гонсевский получил подкрепление. Поляки и литва вновь пошли на приступ. Укрепления на Сретенке были оставлены, а их защитники отступили за стены Белого города. Следом ляхи нанесли удар на Лубянке, куда прорвался и засел ещё один отряд ополчения. И здесь полякам удалось потеснить москвичей. Попытка поляков закрепить за собой подожжённое ими Замоскворечье не удалась, и они отступили в Китай-город и в Кремль.

В первый день битвы за Москву выгорела небольшая часть города. Польские военачальники отдали приказ «зажечь весь город, где только можно», чтобы ополчение не смогло воспользоваться его зданиями, складами и храмами. Поджигатели выступили из Кремля за два часа до рассвета. Для выполнения этого приказа были выделены две тысячи немцев, отряд польских пеших гусар и две хоругви (отряда) польской конницы. Пламя, раздуваемое холодным и сильным мартовским ветром, охватывало улицы, снедало дома и постройки. Горела вся столица. Огонь был так лют, что ночью с 20 на 21 марта в Кремле было светло, как в самый ясный день. Волны огня и жара неукротимо свирепствовали повсюду, разгоняя людей. Только Китай-город и Кремль, стоявшие за рвами и валами, своими каменными стенами и башнями, препятствовали огню прорваться в сердце города. На следующий день захватчики продолжали жечь в городе то, что ещё не сгорело.

Когда пожар только разгорался восставшие послали за помощью в Коломну и Серпухов. Земские воеводы Иван Плещеев и Федор Смердов-Плещеев со своими отрядами заняли бревенчатые стены и башни Замоскворечья. Подошедший в это время из Можайска на помощь Гонсевскому гусарский полк Струся не смог пробиться в столицу. Москвичи прямо перед носом гусар затворили ворота Скородома. На помощь гусарам пришли немецкие наёмники-факельщики, которые подожгли бревенчатую стену. Гусары Струся смогли прорваться в Кремль. С приходом свежего полка польское воинство значительно усилилось.

После подавления последних очагов сопротивления, москвичи стали массами покидать выгоревшую столицу. Огромная, богатая и многолюдная Москва в три дня была обращена захватчиками в пепелище.

Архиепископ Арсений Елассонский, находившийся тогда в Кремле, вспоминал: «И когда пылали дома и церкви, то одни солдаты убивали народ, а другие грабили дома и церкви… Народ же всей Москвы, богатые и бедные, мужчины и женщины, юноши и старики, мальчики и девочки, бежали не только от страха перед солдатами, но более всего от огненного пламени; одни по причине своей поспешности бежали нагими, другие босыми, и особенно при холодной погоде, бежали толпами, как овцы, бегущие от волков. Великий народ, многочисленный, как песок морской, умирал в бесчисленном количестве от холодов, от голода на улицах, в рощах и в полях без всякого презрения, непогребенным…»