Дмитрий Абрамов – Царь-монах. Государи и самозванцы на русском престоле (страница 34)

Разговор двух известных персон (графа С.Д. Шереметева и его знакомой дамы) весной 1908 года, продолжался:

– А чем ещё стал известен Филарет в то время?

– Вы помните ли, сударыня, что в Тушино прибыли послы Сигизмунда?

– Помню! Но что же они могли предложить самозванцу и Рожинскому? – в ответ спросила дама.

– Что Вы, сударыня, в то время в Тушинском лагере царил разлад, вызванный поражением, нанесенным Скопиным-Шуйским и Делагарди. Послы даже не пожелали увидеться с «цариком». Куда успешнее оказались их контакты с «тушинскими боярами»: Трубецким, Салтыковым, Рубцом-Мосальским… Не последнее место в этом списке занимал и Филарет Романов… – отметил Сергей Дмитриевич.

– И результатом этих переговоров стало приглашение на царство королевича Владислава?

– Да, это приглашение уже не одно 100-летие бросает тень на подписавших его, в том числе и на Филарета… Но ведь речь не шла о подчинении России полякам! Ведь были выработаны предварительные условия, состоящие из 18 пунктов, включающих и те, согласно которым королевич должен был принять православие…

– А когда Тушинский лагерь распался окончательно, какова была его судьба? – поинтересовалась собеседница.

– После освобождения Волоколамска в Иосифо-Волоколамском монастыре была захвачена тушинская знать во главе с Филаретом. Их отправили в Москву. Шуйский счел за нужное для себя объявить Ростовского митрополита освобожденным пленником!

Глава 4

Дом Царицы Небесной – Пресвятой Богородицы

(1610–1611 годы)

Положение Марины в Тушинском стане стало практически невыносимым. Ей вспоминалась её недавнее заточение в Ярославле, и порой, казалось, что там, в чужом русском городе ей было легче, чем здесь в «царской резиденции». Она нашла себе сторонников среди донской казачьей старшины. Иван Заруцкий по-прежнему глаз с неё не спускал, да всё улыбался, и с улыбкой кланялся ей в пояс при встрече. В конце концов казаки убедили её оставить Тушино. В ночь с 10 на 11 февраля царица ускакала верхом во главе двух десятков донских казаков прочь из этого проклятого места. Но, как ни странно, своего коня и свой эскорт она направила не в Калугу, а в Дмитров, где во главе значительного польско-литовского войска стоял Пётр Сапега.

Однако, Марина прискакала к своему храброму рыцарю не в добрый час.

Готовясь к главной цели своего похода – освобождению Москвы и разгрому Тушинского стана, Скопа в условиях холодной и снежной зимы сформировал летучие отряды лыжников численностью до 4 тысяч человек каждый. По манёвренности они превосходили даже конницу. Эти отряды первыми делом подошли к Дмитрову и разгромили сильную сторожевую заставу Сапеги. 20 февраля под Дмитровом войско Скопы нанесло удар казакам Сапеги в Дмитровском посаде и перебило их почти полностью. Высланные на помощь казакам польские роты не подоспели и сами, вне городских, стен понесли крупные потери. В ходе артиллерийской и ружейной перестрелки, поляки не выдержали и отступили под защиту валов и башен Дмитровского кремля. Полки русских и шведов пошли на приступ. Ляхи и литва уже были готовы оставить кремль и бежать, но Марина решительно взошла на вал и подняла упавшее знамя над собой.

– «Что ж вы бежите, злодеи?! Я – женщина и то не испугалась!» – прокричала она отступавшим.

Этот призыв с одной стороны устыдил, с другой – вдохновил шляхту. Поляки сумели отбить приступ русских и шведских полков от укреплений Дмитрова.

Но разочарование и тут вскоре настигло Марину…

В начале 1610 года «калужский царик» повелел всем городам, оставшимся на его стороне, чтобы поляков, которые находились там, брали под стражу, а всё их имущество доставляли ему в Калугу. В кратчайшие сроки самозванец и его бояре смогли собрать значительные суммы денег и наполнить темницы иностранными заложниками, которых в дальнейшем калужский «вор» приказал казнить. Не желая повторять ошибок прошлого, Лжедмитрий зорко следил за тем, чтобы в его войске русских было вдвое больше, чем иноземцев. К весне отряды самозванца настолько окрепли, что смогли отвоевать у Шуйского Арзамас и Старую Руссу.

Но на Северщине положение самозванца стало значительно тяжелее. 4 февраля 1610 года под Смоленском патриарх Филарет и бояре заключили с Сигизмундом III договор, по которому сын короля Владислав Жигимонтович должен был стать русским царём; обязательным условием было принятие королевичем православия. Действуя от имени Владислава, Сигизмунд III щедро жаловал тушинцам земли, ему не принадлежавшие.

Сапега лишился большей части своего войска и оставался в городе с незначительным гарнизоном. Скопа блокировал его в Дмитрове, а сам освободил Можайск, после чего вернулся в Сергиев Посад. Тушинский лагерь оказался почти в окружении, и лишь с юго-запада дороги были ещё открыты. Скопа как бы указывал и разрешал противнику отходить в одном, выгодном ему направлении.

Между тем, ситуация в самом Тушине становилась критической. На юге, в Калуге, сосредоточились верные Лжедмитрию войска; на севере, под Дмитровым, наседали Скопин-Шуйский и шведы, с трудом сдерживаемые тушинцами. В таких условиях гетман Рожинский принял решение отойти к Волоколамску.

6 марта ляхи подожгли Тушинский лагерь, и войско выступило в поход. Осада Москвы окончательно прекратилась. Через два дня войско гетмана было в Волоке-Ламском, где Рожинский умер от «истощения сил». Польско-литовское войско, оставшись без вождя, окончательно рассеялось. Его отдельные отряды потянулись в войско Сигизмунда III, осадившее Смоленск.

12 марта 1610 года полки Михаила Скопы торжественно вступили в освобождённую Москву. В «Повести о победах Московского государства» автор записал: «И была в Москве радость великая, и начали во всех церквах в колокола звонити и молитвы Богу воссылати, и все радости великой преисполнились. Людие же города Москвы все хвалили мудрый добрый разум, и благодеяния, и храбрость Михайла Васильевича Скопина-Шуйского». Царь Василий Шуйский принял своего сродника и других воевод с большими почестями и одарил ценными подарками. Армия Скопина была устроена на отдых в северо-западной части Скородома и в ближайших городских посадах.

Слава Скопина-Шуйского в условиях Смуты и нестабильности власти вызвала у Шуйского и ближних к нему бояр зависть и опасение. В народе многие хотели видеть на царском престоле Скопу, а не заговорщика – Василия Шуйского. Да и род Скопиных-Шуйских был более старшей ветвью Рюриковичей в сравнении с Шуйскими. Особо недоброжелательно к Скопину был настроен наследник престола – бездарный брат царя Дмитрий Иванович Шуйский[68], проигравший все сражения против повстанцев и литвы.

Весной, когда сойдёт половодье, Скопин готовился выступить из Москвы на помощь осаждённому Смоленску. Делагарди, подозревая неладное, советовал князю Михаилу поскорее сделать это и выступить к Смоленску зимой. В окружении своих соратников и своей армии Скопа был бы в большей безопасности. Но князь Михаил уверил шведа, что армия после тяжёлой и изнурительной кампании по освобождению Троице-Сергиевой Лавры и Москвы нуждается в хорошем отдыхе.

Между тем в апреле 1610 года польские отряды, пришедшие из-под Смоленска, захватили Стародуб, Почеп, Чернигов и Новгород-Северский, приведя население этих городов к присяге Владиславу. В начале мая присягнули королевичу жители Рославля.

Прожив несколько месяцев в Дмитрове с Сапегой, Марина смогла воочию убедиться, что новый её избранник был храбрым рыцарем, хорошим любовником, но плохим стратегом и политиком. Тем более, он никоим образом не годился ей в мужья. Даже слегка заносчивый и сравнительно тщедушный «царик» стал казаться ей более выгодной партией. Чтобы усыпить подозрение любовника, Марина последний раз, предаваясь страстным ласкам, разделила с ним постель. Затем они выпили вина. Сапега, как всегда оказался не воздержан в выпивке. Когда он уснул, она поднялась с ложа, холодно окинула бывшего любовника взглядом, облегчённо вздохнула, на прощание махнула рукой и ушла к себе в покои.

Переодевшись в мужское платье, тёмной мартовской ночью царица оставила Дмитров и в сопровождении четырех шляхтичей отправилась в Калугу. Зима была снежной, намело большие сугробы. Дорога петляла среди заносов. Меж небольших облачков ярко высвечивало солнце. Подтаявший снег местами, искрился всеми цветами радуги. Марина ехала то верхом, то в небольшом крытом возке. На подъезде к Калуге её эскорт с небольшим санным обозом догнал брат – кастелян Саноцкий Станислав Мнишек. Он привёз ей часть её гардероба и доставил прислугу, оставленную при бегстве из Тушина. Какое-то время Станислав пытался уговорить её не ехать в Калугу, так как там было довольно опасно. Но Марина не послушалась.

«Царик» со славой и напускной любовью встретил венценосную «законную супругу». Казакам из погреба выкатили три бочки вина и бочку водки. Те пили и палили из ружей и ручных пищалей в честь царицы. Грустно улыбаясь, незаметно смахивая слёзы, накатывавшие ей на глаза, Марина думала о том, что превратилась из тушинской царицы в калужскую.

В Москву пришла тёплая и бурная весна. Южный порывистый ветер крутил флюгера на крышах и башнях, рябил воду на реке-Москве и на больших лужах, стоявших в низинах после сильного апрельского ливня. Яркое солнце светило в разрывах облаков. Из Замоскворечья ветер доносил яркие, тревожащие обоняние людей, запахи весны. Пахло свежим конским навозом, распускающимися клейкими почками яблонь и груш, сохнущей землёй садов и огородов, и ещё чем-то непонятным, тем, чем пахнет только весной. 23 апреля молодой полководец князь Михаил Скопа был приглашён на пир по случаю крестин сына князя Ивана Михайловича Воротынского. Тот просил князя Михаила стать крёстным отцом младенцу. Крёстной матерью выбрана была жена князя Дмитрия Шуйского Мария (дочь Малюты Скуратова). Крестили мальчика в храме св. пророка Илии, что в Китай-городе. Крёстный отец с интересом наблюдал за малышом, которого носил на руках. Тот, то хмурил бровки на красненьком личике, кривил губки и собирался плакать, то улыбался и пускал пузыри. В храме было немного народу, человек 15 – всё представители древних княжеских родов и старая московская знать. Женщин было немного: мать-крёстная Екатерина, жена князя Ивана Воротынского Дарья, да жена Ивана Никитича Романова-Юрьева.