Дия Семина – Не женское дело. Хозяйка мебельной фабрики 2 (страница 2)

— Передам, отчего же не передать. Вы завтра обязательно приходите, приходите…

В кабинет вошёл пациент на перевязку, и мне пришлось уйти.

На душе кошки не скребут, они воют, как хор диких мартовских бенгалов.

В этой ситуации пугает всё, а ведь я не из пугливых, чувствую, как страх пробирается под кожу, заставляя сердце биться быстрее. Это чувство беспомощности, когда не знаешь, что делать, разрывает изнутри. До пожара всё это казалось не совсем реальным, было ощущение собственной крутости, ведь я из другого мира, вся такая современная и «прокаченная», столько всего знаю и умею.

Но теперь всё иначе. В этом мире есть БОЛЬ! СТРАХ! ПРЕДАТЕЛЬСТВО! ТЮРЬМА! Все всадники апокалипсиса. И если меня подставят, то страдать я буду реально, по-настоящему, а не сопереживая себе, как героине романа.

Сколько неизвестных моментов, и самое ужасное, трудно выяснить, в чём, собственно, меня упрекает Лидия. Когда муж успел-то приписать бумаги? А если это реально завещание, то взрыв точно могут на нас повесить, допустим, на меня и отца. Стоит только Лидии Сергеевне устроить трагическую сцену, напеть про нас гадости и объявить заказчиками. А, судя по всему, она именно это и собралась сделать.

— Отец! Вот кто мне поможет, он же всё знает, и с Савелием был хорошо знаком. Если ему намекнуть, что фабрика уже моя, но я ничего не могу доказать, потому что бумаг пока на руках нет, то Иван Петрович землю перероет, только бы увидеть эти документы, или хотя бы понять, что они существуют.

Но домой рано, мамаша меня запрёт, это даже гадать не нужно. Наконец, в моей закипающей голове родился мало-мальски разумный план действий, сейчас проехать на мебельную фабрику и попытать Германа, потом домой и настропалить папашу.

Возвращаюсь на проспект, и передо мной останавливается первый же извозчик.

— Куда изволите, госпожа?

— Мебельная фабрика, хотя нет, постойте. Нет, — понимаю, сейчас самой ехать на фабрику опасно, полиция явно уже начинает проверять всё, лучше домой, сдаться на милость маменьки, а там будь что будет, просто нет сил. Замираю у экипажа, не в силах принять решение, куда поехать? — Особняк Егорова, на Фонтанке, знаете?

— Да, знаю. Вам подмогнуть, аль сами? — вижу, что ему лень спускаться с облучка, и быстрее поднимаюсь в карету, закрываю дверь и еду туда, куда должна. Няня сейчас в подвешенном состоянии, уж за время болезни Савелия, Лидия прогонит старушку из дому без копейки денег. Я этого не могу допустить, по сути, из-за меня и у Прасковьи вся жизнь кубарем покатилась под откос. Она этого не признаёт, но что есть, то есть. И я за неё в ответе.

Вовремя приехала…

Я буквально на шаг отстаю от проворной Лидии, которая как электрометла метёт всё и всех на свой лад, пока брат лежит в госпитале, всё имущество прибирает к рукам. На что рассчитывает эта женщина, понятия не имею, ведь Савелий придёт в себя и всё отменит, иного и быть не может.

Вовремя подъехали, нянюшка чуть не плачет, стоит на ступенях дома, рядом три узла наспех собранных вещей, и двери заперты изнутри.

— Неужели она тебя уже выгнала? Вот тварь какая. Она там?

— Уже умчалась, прилетела, накричала, как чайка, сама скидала мои вещи в простыни и выкинула, что хоть случилось? И куда мне?

— Так, ты только не волнуйся, на мельнице был пожар. В другой стороне города, вы и не услышали, да и дыма из-за домов не видно. Но Савелий сейчас в госпитале, прогноз утешительный, однако к нему не пускают. Вот мегера и решила быстрее навести свои порядки. Надеется, что брат помрёт. Тварь, просто тварь, а не женщина.

— Мать честная. Раненый?

— Да, и за графа я не пойду. Поедем домой к Шелестовым.

— Ой, вот туда увольте, лучше под мост! — Прасковья обхватила себя руками и гордо подняла голову. Прям хоть памятник «Непокорная» с неё ваяй. Этого мне только не хватало, уламывать старушку, принять место и приют:

— А куда? Какой мост, мне не до шуток, няня! Честное слово, не упрямься.

— А я и не шучу, что Марья, что Лидка, всё одно, мымры.

— Та-а-а-ак! Чем дальше в лес, тем толще бегемоты. А куда? В деревню? Комнатку тебе снять?

— А ты как без меня? Тебя ж заклюют, может, ну его всё это, поедем вместе, а? — она перешла на старческий безотказный способ уговоров, чтобы у меня проснулась совесть, чувство вины и прочие разрушительные чувства. Как будто они засыпали.

— Вот, у меня есть ещё немного денег, этого тебе хватит, эти купюры себе оставлю, а скрутку забирай и не спорь. Через пару месяцев, авось всё разгребу, тогда решим, как быть дальше. Поезжай в имение, там спокойнее. Я напишу, как и что с Савелием. Туда ехать-то далеко?

— Семь вёрст от последнего городского столба, недалече.

В глазах няни блеснули слёзы, губы дрогнули, она протянула ко мне руки, и мы обнялись. Она единственный мой самый близкий и понимающий человек сейчас. Как я без неё, понятия не имею. Но так надо и нельзя ей показывать, что я боюсь.

В крайнем случае, о котором я даже боюсь думать, просто выйду замуж за кобеля Модеста, и пока он будет бегать по бабам за вдохновением, проживу безбедную, насыщенную жизнь светской львицы. Чем не вариант, если, конечно, Лидия не засадит меня в тюрьму.

— На карету тебе хватит, там не шикуй, вряд ли будут ещё деньги, прорвёмся, поезжай. Всё будет хорошо…

Извозчик, что меня привёз, так и стоит неподалёку, не уезжает, предчувствуя, что ему сейчас перепадёт жирный заказ. Быстро договариваемся о цене, помогаю загрузить вещи и няня, словно вспомнила, обернулась, обняла меня и прошептала:

— Ты только Савелия не бросай, он ведь сестре своей отказал во всём, пока эту мельницу-то свою переделывать будет, да теперь-то чего переделывать. Вот у них скандал-то и разразился, уж она его костерила. Кричала, что по миру её с детьми пустил, а у самой-то целый доходный этаж. Всё, что она сейчас делает, это супротив его воли, она ему мстит. Не бросай мужика. Любит он тебя, вот тебе крест любит.

— О МОЙ БОГ! — в моей голове внезапно сложился ужасный пазл. Но я пока сама не могу поверить, что Лидия могла решиться на такое, только из-за того, что Савелий ей отказал в поддержке. Ведь она о трагедии узнала, чуть не первой, и сразу с бумагами примчалась.

А я всё ещё верю в людей… Даже собственная смерть от сливок в кофе меня ничему не научила, а ведь это тоже был кто-то «по-настоящему близкий».

— Алёна, соберись! — рычу на себя и пытаюсь осознать ситуацию, теперь уже без эмоций, иначе нам не вытянуть, заклюют.

Глава 3. У Бога нет других рук, кроме наших

Няня уехала в деревню, а мне пришлось искать городской извоз, и, как назло, не одной кареты поблизости.

— Анна Ивановна, я вас могу подвезти, пока дел-то нет, барин в больнице, но с ним всегда Фадей, а я при доме.

— Остап Макарович! Ух, испугалась. А вам не попадёт, сами знаете от кого? — я и правда испугалась его низкого голоса за моей спиной, но, когда поняла, что это наш надёжный кучер, обрадовалась, но ненадолго, катаклизм по имени «Лидия» и его заденет, тут и к гадалке не ходи.

— Да попадёт. Она, как с цепи сорвалась, придётся новое место искать. Тут уж не привыкать…

Он хмыкнул, видать уже стычка с Лидией произошла, отряхнул от сенной пыли свои рукава и ждёт распоряжений. А мне его так жаль, не его лично, ведь такого человека быстро возьмут на работу, а мы, точнее, я, останусь без опытного кучера.

Однако к особняку Шелестовых нельзя на этой карете подъехать. Интуиция подсказывает, что новость о пожаре на мельнице ещё не достигла ушей моих новых родителей, и чем дольше они останутся в неведении, тем больше я успею сделать.

— Так, есть идея, сейчас напишу записку Герману Фирсовичу, он вас пока при фабрике оставит, туда с экипажем и перекочуете, здесь, если что Акулине помощь раз в два дня заезжайте, если у неё срочных дел нет, то возвращайтесь на фабрику. Я скоро разберусь с делами, пойму, что происходит, и как со всем этим быть, потом и Савелий Сергеевич поправится, всё решит. А вас очень жаль терять, как работника.

Остап смущённо улыбнулся.

Пришлось пройти на хозяйственный двор, и в карете карандашом написать записку, не с распоряжениями, а с просьбой. И прежде всего, не паниковать и не поддаваться на провокации Лидии Сергеевны.

— Вот записка, лично Герману в руки, а на словах скажите, что я их не оставлю, просто сейчас очень непростые времена, такое бывает, но потом, если выстоять, то будет всё гораздо лучше, чем было.

— Вы, Анна Ивановна, очень изменились. Ваши слова, да богу в уши!

— У БОГА НЕТ ДРУГИХ РУК, КРОМЕ НАШИХ! — произнесла эту самую значимую для меня фразу, и слеза скатилась по щеке. Негусто у Бога с крепкими руками, ой негусто…

— Храни вас Бог, может, так и надо, испытания-то по силам даются.

— Видимо, да. Вы меня только высадите за дом два до нашего особняка, не хочу, чтобы родители видели.

— Как прикажете. Ежели вам извоз-то будет нужен, то вы до фабрики на городском, а я уж вас по городу…

— Конечно, другого варианта у меня и нет, кроме вас.

Остап закрыл дверцу экипажа, и мы помчались в отчий дом, и сейчас у меня именно на отца вся надежда. Надо бы с ним поговорить, да так, чтобы маменька и слова не услышала. Выиграть фору, до выхода утренних газет, пока о пожаре она не узнает, мы успеем хотя бы понять, что произошло, и с чего у Лидии такая уверенность, что фабрика моя.