Дивоградская – Тайна золотого рожка (страница 1)
Дивоградская
Тайна золотого рожка
Ночной Париж и волшебный рожок. Глава 1.
Когда я припомню тот ноябрьский вечер, когда судьба моя переменилась столь чудесным образом, мне кажется, что то было не в действительности, а в безумной фантасмагории, в которую нас погружает порою обильный бордосский, или же в одном из тех необычайных снов, что посещают человека в его молодости и запечатлеваются в памяти на всю жизнь. Однако я клянусь честью джентльмена, что всё здесь повествуемое есть чистая правда, хотя бы она и казалась более удивительной, нежели самые невероятные вымыслы Вольтера.
Я, Жюль де Верден, в те времена был человеком двадцати четырёх лет, беспечным парижанином, который, утратив отца в юности и не имея достаточных средств для жизни в столице, нередко бродил по её улицам в поиске приключений, которые, как мне казалось, должны были когда-нибудь обязательно посетить молодого человека благородного происхождения. Деньги мои таяли с каждым днём, и я уже начинал помышлять о том, чтобы поступить адъютантом к какому-нибудь генералу, или же произвести фортуну, приняв участие в одной из авантюр, о которых так любили поговаривать мои приятели в кофейнях Латинского квартала.
В ту пору я нередко заглядывал в антикварную лавку месье Аршибальда — в тёмном переулке неподалёку от Люксембургского сада. Хозяин, человек преклонных лет, обладал редким даром: находить вещи такой древности, цены и изящества, что рядом с ними блекли самые богатые витрины Парижа. Полки теснились под рукописями и гравюрами, слоновая кость соседствовала с потемневшими монетами, а среди этих сокровищ было немало такого, чьё происхождение знал один лишь хранитель редкостей.
Лавка казалась не торговым местом, а пристанищем памяти — там время текло иначе, чем за порогом, в спешащем и шумном городе. Переступая эту границу, я оставлял снаружи долги и тревоги; между тесных стеллажей исчезало ощущение нищеты и нелепого титула, и просыпался тот, кем хотелось быть на самом деле, — искатель тайн. Запах старого дерева, переплётной кожи и редкого масла, которым натирали мебель, был мне дороже любого парфюма, а пол под ногами отвечал протяжным скрипом, словно узнавал шаги и принимал их в свою летопись.
Сумрачный свет пробивался сквозь пыльные занавеси, ложился на вещи мягкой серой дымкой и придавал им вид почти волшебный — будто каждый предмет хранил собственную ночь и не спешил расставаться с ней. Там легко было потерять счёт часам: достаточно слушать, как месье говорит, как вспоминает, как осторожно разворачивает историю вместе с пожелтевшей бумагой, и мир за дверью становился далёким и неважным.
Я должен признаться, что привлекала меня в ту лавку отнюдь не страсть к коллекционированию, а скорее компания самого Аршибальда, который, несмотря на закаты его лет, был собеседником весьма начитанным и остроумным. Со мной он разговаривал обычно о литературе, об истории Франции, о философии, и нередко его слова пробуждали во мне мечты о великих делах и необычайных судьбах.
Помню одну из наших бесед особенно ясно. Мы сидели у камина, потягивали горячее вино со специями, и он рассказывал о человеке, что некогда заходил в его лавку, — одном из последних магов Парижа.
«Он был подобен духу, — говорил Аршибальд, глядя в огонь. — Не столько ходил, сколько скользил по полу. Его глаза замечали то, что скрыто от обычного смертного. Он говорил о других мирах — о землях, где магия ещё не угасла и древние законы природы и чародейства действуют в полную силу.»
«Неужели такие земли существуют?» — спросил я, хотя считал себя человеком образованным и привык думать, что мистика осталась в прошлом — в преданиях и легендах.
«Существуют, мой дорогой Жюль, — ответил он, — но от нас их отделяет плотная завеса миров. Они не отмечены ни на одной карте и живут в промежутках между явью и грёзой. И порой — если судьба того пожелает — смертному выпадает случай туда попасть… но случается это нечасто.»
Я умолк, слушая, как в камине переговаривается огонь, и примерял слова старика к своей жизни.
До того вечера оставалось всего три дня, и в ноябре того года я пришёл в лавку в полном унынии. Кредиторы давили на меня, квартирный хозяин грозился выселением, и я не видел никакого выхода из того затруднительного положения, в котором очутился. Аршибальд, заметив моё расстроенное состояние, предложил мне чашку кофе и попросил открыть свою душу перед ним.
Часов двух я провел в беседе с ним, и когда уже собирался уходить, слабеющая свеча бросала по лавке последние отблески. Тогда он вспомнил о каком-то предмете, только что полученном им из наследства одной знатной дамы.
«Позвольте показать вам, молодой человек, вещь, в отношении которой я имею самые странные подозрения,» — произнёс он, доставая из стеклянного шкафчика небольшой предмет, завёрнутый в истёртую шёлковую материю.
Когда он развернул свёрток, я увидел перед собой рожок, длиною не более моей ладони, но такого совершенства исполнения и такой чудесной работы я никогда не видал ни прежде, ни впоследствии. Реликвия была изготовлена из золота, столь чистого, что казалась застывшим солнечным лучом. Её покрывали выгравированные письмена, мне незнакомые; при свече они отдавали тихим сиянием, как если бы хранили свой блеск.
Я вглядывался в выгравированные символы, пытаясь уловить их смысл. Они не походили ни на латинские, ни на греческие буквы; в мерцании свечи знаки будто шевелились, складываясь в прихотливые узоры. На одной стороне проступала фигура, напоминавшая птицу с расправленными крыльями; на другой тянулся строгий геометрический рисунок — почти созвездие, рассыпанное по металлу. Золото казалось тёплым на ощупь, несмотря на ноябрьскую прохладу лавки, и чем дольше длился мой взгляд, тем отчётливее становилось: передо мной не вещь, а нечто живое — пришелец из другого мира, терпеливо ожидающий своего избранника.
«Это волшебный предмет,» — сказал Аршибальд, подав изделие мне в руки. «Я в этом убеждён по той причине, что, когда я коснулся его в первый раз, со мною произошло нечто необычайное. Мне предстали видения, услышались голоса.»
Я был охвачен таким страхом, что едва не упустил богатство из рук.
«Я решил, что это предмет, пришедший из миров, нам неведомых, и потому не посмел ни продать, ни избавиться от него иным способом.»
Мои пальцы дрожали, когда я брал рожок. Было ли это от холода или от какого-то инстинктивного страха? Я не знал. Что-то во мне, какая-то древняя часть моей крови, узнавала эту диковину. Узнавала и отвечала. Моё сердце забилось быстрее. На коже появились мурашки. Это было как встреча с чем-то забытым, но всегда знакомым — подобно тому, как мы узнаём мелодию, которую слышали в прошлой жизни.
Я держал его в руках, изумлялся лёгкости и неземной красоте. Что-то в нём манило меня, привлекало, как свеча манит мотылька в ночной тьме. Без всякого намерения, почти машинально, я поднёс рожок ко рту и дунул в него.
Прозвучало нечто такое, чего мне ещё не доводилось слышать. Это был не голос земной трубы и не клич охотничьего рога — скорее сама музыка небес, дрожащая и разлитая сразу по всем измерениям бытия. Казалось, она проходит сквозь пространство, как волна: каждая нота жила собственной жизнью и входила в меня не только через слух, но и через кожу, через кости — в самую глубину существа.
Когда я услышал этот зов, лавка Аршибальда вспыхнула ослепительным сиянием. То было не обычное освещение: яркость поднималась из самого воздуха, проступала из стен, как если бы светилась сама ткань реальности. Я видел, как сияние закручивается вокруг меня спиралью, как входит в плоть, как заполняет голову до звона — и отступать уже было некуда.
Мир сорвался с привычной оси: завертелся, поплыл, начал рассыпаться, будто его разбирали на части. Казалось, я одновременно падаю в бездну и взмываю вверх; тело то вытягивалось в бесконечную нить, то наливалось тяжестью, точно железо. Всё смешалось и перестало иметь прежний смысл — боль и восторг сплелись в один миг, растянутый до вечности.
И тогда пришёл хор: человеческие выкрики, птичий крик, шорох ветра — всё разом, в один узел, без единого различимого слова. Перед глазами вспыхивали лица: женские, мужские и такие, которым не подходило ни одно из этих имен. Они смотрели прямо на меня — ждали, требовали, звали.
И затем — ничего.
Когда сознание вернулось ко мне, я лежал на холодных плитах — и тот камень был уже не полом лавки месье Аршибальда. Надо мною вздымался сводчатый потолок, весь в росписях древних богов, и каждая линия на них дышала торжеством. Вокруг теснились люди в одеждах, каких мне доселе видеть не доводилось: парча, самоцветы, золото — и всё это вспыхивало искрами, словно ночное небо, рассыпанное по человеческим плечам.
Первым делом я ощутил мрамор щекой — ледяной, беспощадно настоящий. Затем пришёл запах, и я невольно задержал дыхание: не парижская сырость, не дым каминов, не дух лавочных полок, но аромат дальних стран — неведомых цветов и каких-то смол, в которых таилась магия, лёгкая и вязкая, как утренний туман над Сеной. Третьими явились звуки: вокруг говорили — да только не по-парижски; речь их лилась ровно и напевно, как музыка, не нуждающаяся в инструментах.