Дитер Нолль – Повести и рассказы писателей ГДР. Том II (страница 65)

Я был поражен. После того как он качал головой, я ожидал протеста, что-нибудь вроде «Оставьте городу его голубей и башню». Но это?

В перерыве я снова звонил в полицию, узнавал о Зигрид Зайденштиккер. Ничего. Все еще ничего. Потом я подошел к Концу, чтобы предупредить его:

— Обрати внимание на главного архитектора. Он просил слова. Пусть выступит первым. Если заговорит об Эйнштейне или Лютере, придумай заранее еще какое-нибудь впечатляющее имя…

Конц ухмыльнулся. Что-то он слишком часто ухмыляется.

— «Фауст», — сказал он. — Я отвечу ему цитатой из «Фауста» или «Короля Лира». Гёте и Шекспир — это всегда мощное оружие.

Но до цитаты дело не дошло. Кобленц сказал:

— Ваша речь произвела на меня глубокое впечатление…

Потом он подошел к карте города, взял указку и стал излагать свой план — да-да, свой встречный план:

— Город нужно реконструировать. Смирительная рубашка, доставшаяся нам в наследство от раннего капитализма, становится слишком тесной. Нужна реконструкция, и товарищ Конц заслуживает нашей благодарности. Но… В приведенных расчетах еще не видно большого экономического эффекта. Вариант же, который предлагает он, пока приблизительный, так сказать интуитивный, дает тем не менее возможность логического заключения и как бы является суммой выводов.

— Разве вы сами, товарищи, только что не говорили, что терять попусту время дозволено только господу богу? Но он живет на облаках, а мы на земле.

Яркий свет из окна падал на Кобленца сзади. Таким образом, он стоял в тени и никто не видел выражения его лица. Что это ему вздумалось читать нам лекцию? Мне казалось, что я задыхаюсь. Одна мысль опережала другую. Но Кобленц заставлял себя слушать. Он предлагал проложить трассу с севера на юг не через старый город, а по его окраине. Ибо там, всего в полукилометре от центра, проходит своего рода естественная просека — железная дорога. Рядом с ней и надо прокладывать транспортную магистраль. Тогда Большая Лейпцигская улица, Рыночная площадь, Отважный рыцарь и верхняя часть Бад-Лаухштедского шоссе останутся нетронутыми, и сносить там придется лишь то, что отжило свой век. Из его варианта вытекало также, что туннель нужно прокладывать не через узкую часть города, то есть с запада на восток, а в продольном направлении; эстакаду же, наоборот, строить на месте предполагаемого туннеля. Этот вариант имеет то преимущество, что эстакада одновременно явится и мостом через железнодорожные линии. Он замолк, и я наконец стал легко дышать. В принципе, значит, он соглашается с Концем, только хочет трассу север — юг продолжить далее на юг, а большое пересечение туннеля и эстакады повернуть на девяносто градусов. Кобленц склонил голову, как бы прислушиваясь, еще раз посмотрел па карту так, будто уже видел новые контуры города, кивнул и вышел из полосы света, льющегося из окна.

Конц ощупью искал на столе сигареты. Он снова нервничал, и теперь я, кажется, понимал его. Только что он, казалось, был на грани победы. И вдруг поднимается какой-то Кобленц, обладающий не менее расчетливо-трезвым умом, и отбирает у него победу. Кобленц, этот интеллигент с упрямым лицом крестьянина. Он не сказал ни «да», ни «нет». Не поддержал его и ему не возразил, просто занял промежуточную позицию, а Конц не был к этому готов. Теперь он вынужден прямо и открыто заявить о своем отношении к проекту последнего. Кобленц нанес ему удар его же оружием. Духовный суверенитет приобретает все большую потребительную стоимость.

Ежедневно на завтрак надо съедать пару-другую приглянувшихся рабочих гипотез. Приятного аппетита, Конц, только на этом ты обломаешь себе зубы. Я тебя предупреждал. Тут тебе не помогут ни Фауст, ни Король Лир. И вообще крылатых словечек не хватит. Но минутку!.. Посмотрим, что будет дальше. Дай мне мускусу, аптекарь, подкрепить мою фантазию… Или споткнись, сделай ошибку, Конц. Еще и это! Нет, не надо.

Конц затянулся сигаретой и после тягостного молчания сказал:

— Я прошу дать мне время подумать…

Совещание окончилось.

Но вечером, когда я был уже дома, он позвонил мне. — Карл, — послышался его голос, — я все обдумал. Если у тебя завтра найдется свободный часок, поедем со мной. Обмозгуем новый вариант.

Я сидел за завтраком, читал газету, ел яйцо, точнее, боролся с ним — за пятьдесят лет я так и не отступился от этой неравной борьбы — и изучал таблицу первенства по футболу. Наша команда опять проиграла. Несмотря на то, что за нас играют два защитника из сборной страны, наш вратарь только и знал, что доставать мяч из сетки. А почему? Концу и над этим следовало бы подумать. Городская футбольная команда и городской театр на грани упадка, пустуют кресла, пустуют и трибуны. Если мы хотим посмотреть хорошую игру — на стадионе или на сцене, — мы едем в Лейпциг или в Галле.

Именно так началось воскресенье. Я ел яйцо и читал репортаж о футбольных матчах. Время от времени я ловил себя на том, что думаю о Конце. Чтобы лучше думалось, не нужно съедать ежедневно на завтрак его рабочие гипотезы. Я проглотил кофе, не выпил, а проглотил. Я бы охотно выбросил яйцо в мусорное ведро и отправился бы на кухню, чтобы сварить другое.

Герта посматривала на меня, потом сказала:

— А между прочим, тебе привет от Йохена.

— От Йохена? Кто это? — спросил я.

Она взглянула на меня так, будто у меня не все дома. Ее большие глаза стали еще больше. Вдруг она громко рассмеялась.

— Ты что… Забыл собственного сына? Он собирается взять отпуск на несколько дней и приехать с детьми и Гизелой — это, с твоего позволения, твоя невестка.

Мое раздражение принимало угрожающие формы. Меня раздражало, что наша футбольная команда снова проигрывает, меня раздражало, что я глотаю кофе и не могу справиться с яйцом, что мне не удается найти связь между рабочими гипотезами, меня раздражало, что я все время думаю о Конце и с позавчерашнего дня забочусь о чужих детях больше, чем о собственных, меня раздражало, что Герта смеется надо мной, меня раздражало в это утро буквально все; я возмущался и, скомкав газету, обругал наших защитников, которые слишком много пьют, пьют независимо от того, выигрывают они или проигрывают, а заодно и наших дураков актеров: «Вы читали Брехта?»

Но Герта прервала мои мысли.

— Послушай-ка, бургомистр, — сказала она, — я ведь все вижу. Меня не проведешь. Вот уже сколько дней тебя что-то мучает. Ты не спишь. Потерял аппетит. Мне кажется, тебе надо отдохнуть, необходимо даже.

— Во-первых, — возразил я, — оставь это дурацкое «бургомистр». А во-вторых, что касается отдыха, то скоро мы будем отдыхать так долго, как тебе и не снилось.

— Что ты имеешь в виду?

— А что ты скажешь, если меня освободят от работы как освободили секретаря горкома?

Жена молчала. И лишь немного погодя сказала:

— Смотря за что. Член партии — это не должность, партийная работа — не обеспечение жизни. А какую-нибудь работу мы всегда найдем. А ты-то сам уверен, что тебя следует освободить?

— Не знаю… Со вчерашнего дня ничего точно не знаю.

Потом приехал Конц. Он сам вел служебную машину. Он уже звонил Кобленцу, сговорился с ним и теперь просил меня показать дорогу.

— Ты водишь машину?

— Нет.

— Тогда слушай. За сто метров до каждого угла говори мне, куда сворачивать: направо или налево, только не жди, пока я выеду на перекресток. И еще следи за дорожными знаками: там, где проезд запрещен, висит «кирпич». Знаешь, что такое «кирпич»?

— Ты, Конц, меня совсем за дурака считаешь. Уж не вообразил ли ты, что я жил еще при почтовых каретах?

Я заметил, что он на секунду оторвал взгляд от дороги и внимательно взглянул на меня. Видимо, понял, что о почтовых каретах я сказал в переносном смысле. Во всяком случае, в его глазах промелькнуло удивление. Вечером, когда я вернулся, Герта сказала, что в этих глазах ей почудилось что-то угрожающее, только взглянула и сразу увидела в них что-то угрожающее. Человек с такими глазами смотрит на тебя, как на пустое место, такому все равно, стоишь ты на его пути или нет. «Бабья болтовня», — сказал я ей, тогда я имел право это сказать. Как обманчиво первое впечатление. Конц не выставляет себя напоказ. Он очень сдержан и, прежде чем сказать какое-нибудь слово, десять раз обдумает его; конечно, он прячется за своими глазами; черт его знает, почему они у него такие.

Когда мы подъезжали к дому на Фогельвайде, где жил Кобленц, нас уже ждали. Светило весеннее солнце, через забор свисали первые гроздья сирени, где-то рядом гремел транзистор, а на мощеной дорожке стоял Кобленц в пуловере с закатанными выше локтя рукавами.

— Алло, — приветствовал он нас, лениво помахав левой рукой. Конц, закрывая дверцу, заметил:

— Ну и соседей же вы себе отыскали, доктор. Неужто вы это выдерживаете? Они даже не потрудились приглушить звук.

Кобленц смешался, мне даже показалось, что лоб у него покраснел, и, вдруг обернувшись, перегнулся через низкую кирпичную стенку:

— Выключи этот рев, Герд. Честное слово, надоело. Можешь потерпеть немножко, хотя бы пока у нас гости.

Я невольно повторил его движение и тут только увидел, что там, за забором, его сын не то чистил, не то ремонтировал мотороллер… На траве валялись всевозможные детали, запасное колесо, ящики, коробки, промасленные тряпки, гаечный ключ, другие инструменты. Рядом стоял транзисторный приемник с поблескивающей выдвижной антенной. Герхард послушался и выключил радио. Конц крикнул через забор: