Дитер Нолль – Повести и рассказы писателей ГДР. Том II (страница 64)

Интересно, о чем он думал теперь? Он все еще сидел спокойно, не отрывая прищуренных глаз от Конца. Может, думал о том же, о чем вчера думал я? Ты, Конц, свалился на наш город как снег на голову.

Герхард, его сын, читал Дюрренматта. «Физики», говорил он, понравились ему уже своим заголовком, никакой слащавой сентиментальщины — ах, сердце! Ах, любовь! К тому же в этой книге все имеет свою номинальную стоимость, физика есть физика, независимо от того, занимаются ли атомом в России или в Америке. Вечером он играл в джазе. А когда появились битлы, он тут же организовал в школе оркестр такого же плана. Они собирались в заброшенном подвале, который сами переоборудовали. По проекту Герхарда. На стенах были развешаны фотографии длинноволосых юнцов, трубачей-негров с оттопыренными щеками и едва одетых дам и еще библейские изречения вперемежку с противоречивыми цитатами из разных политиков, чаще всего из Кеннеди, и тут же щиты с дорожными знаками, которые ребята притащили с улицы и обыграли скорее плоско, чем глубокомысленно. Так, среди обнаженных женщин висел знак: «Внимание — крутые повороты!» Меж двумя фотографиями из иллюстрированного журнала, одна из которых изображала сгоревшую легковую машину с обуглившимися, изуродованными трупами, а другая — американского солдата, держащего сапог на шее замученного вьетнамца, был укреплен знак «Стоп!» с вклеенной надписью: «Не убий…» Спустившись в подвал, мы прошли мимо нескольких черных занавесей. Мне было чертовски не по себе. Я спрашивал себя: неужели ты так постарел, так очерствел, что больше не понимаешь шуток молодежи? Сами-то мы чего только не творили в этом возрасте? Нам было восемнадцать, когда мы тоже тайком забирались в подвалы, читали Маяковского и Горького.

Кобленц сказал:

— Допустим, этих нагих красоток не стоит развешивать по стенам. Но взгляните на оба снимка с ужасающими трупами. У молодежи тоже есть свои идеалы.

У меня словно отнялся язык. Я не знал, что сказать. Ведь я уже накричал на Кобленца.

— А девицы, — спросил я, — с которыми они здесь танцуют буги-вуги и кто знает что еще, — это, по-вашему, порядок?

— Восемнадцать лет, — ответил Кобленц, — в наши дни совершеннолетие. Не забывайте, дорогой обер-бургомистр, что в восемнадцать лет юноша имеет право избирать и уже не считается слишком молодым для военной службы. И вообще, не сваливайте все на ребят. Наука придерживается иной точки зрения. Вы слышали когда-нибудь об акселерации?

Да, черт возьми, слышал. И несмотря на упреки Кобленца, что я‑де пугаюсь каких-то призраков и проявляю такое рвение, будто речь идет о прибежище наркоманов, я думал тогда, думаю и сегодня — теперь я уж лучше информирован, чем раньше, — что у его сына Герхарда было больше опыта в отношениях с противоположным полом, чем у самого многоопытного мужчины.

— Учтите, пожалуйста, — сказал Кобленц, — у них строгий закон: не пить спиртного.

— Да, — ответил я, — спиртного они не пьют…

Главный архитектор все еще молчал. Но прения уже начались. Пока это было только прощупывание. Кто-то спрашивал об отдельных деталях предполагаемой реконструкции города, кто-то интересовался теми или иными подробностями. Вдруг Конц, сидевший рядом со мной, сказал:

— На этот вопрос пусть лучше ответит товарищ Брюдеринг. Я еще недостаточно хорошо знаком с городом.

Он смотрел на меня. Но я вопроса не слышал. Мне эта было неприятно, я даже вспотел.

— Дружище, — прошептал Конц, — где ты витаешь?

Вопрос повторили. Одни из присутствующих спрашивал, что ждет Голубую башню на Рыночной площади. Это историческое здание. Ему ведь недавно поручили разработать проект нового шпиля, восстановить башню во всем ее былом великолепии.

— Голубая башня? — пробормотал я. — Голубую башню надо снести. После пожара, когда сгорел шпиль, она превратилась в кладбище. Тысячи голубей нашли там свою могилу. На эту башню тошно смотреть…

Я знал, что разговоры о голубях не более чем слухи. Во всяком случае, до сих пор еще никто не поднялся на башню посмотреть, что же там творится внутри. Мертвые голуби — это только догадки. Каждое лето Рыночная площадь кишмя кишела стаями диких голубей, никто не хотел их отстреливать. «Пусть будет как в Риме», — говорили люди, и обе церкви и Голубая башня были сплошь покрыты птичьим пометом и казались свежепобеленными. Если бы мы реставрировали развалины, то, вероятно, узнали бы, что же в них, собственно, происходит.

Я знал о том, что заказан проект нового шпиля. Сам подписал этот документ. Весь город живо интересовался проблемой башни и голубей, я был бургомистром и должен был раз и навсегда положить конец слухам о голубином кладбище, и я тем больше сердился на себя, чем яснее осознавал свой ответ: Голубую башню надо снести… Я обзывал себя варваром, предателем. Если о моих словах узнают в городе, все мастеровые и владельцы мелких предприятий станут моими врагами. По меньшей мере половина из них имела на своих фирменных знаках изображение Голубой башни. А разве я сам не искал прошлой ночью хоть какую-нибудь зацепку, чтобы спасти башню?

Конц, как мне показалось, усмехнулся. А Кобленц, этот угрюмо молчащий Кобленц, покачал седой головой. Покачал точь-в-точь как тогда, после моих слов: «Или дисциплина, или мальчишка навсегда вылетит из школы. Мы не позволим танцевать у нас на голове, тем более эти буги-вуги. Понятно?» — «Нет! — крикнул он и покачал головой. — Нет, вы не посмеете этого сделать, учитывая мои заслуги перед городом». — «Ваши заслуги, доктор, мы должным образом чтим, но одно дело вы, другое — ваш сын». И сейчас его покачивание головой я воспринял как несогласие с планом реконструкции города.

Не из-за Дюрренматта, конечно, нет, и не из-за подвала мы оставили Герхарда Кобленца на второй год и перевели из школы имени Гумбольдта в школу имени Нейбауэра, хотя, по моему глубокому убеждению, человека, для которого жертвы уличного движения — то же, что жертвы войны во Вьетнаме, нельзя назвать зрелым, как бы развит он ни был. Я снова подумал о Зигрид Зайденштиккер. У нее тоже скоро начнутся выпускные экзамены. Что бы сказал Пауль, узнай он вдруг, что его дочь по вечерам проходит через черные портьеры, позволяет себя фотографировать в чем мать родила, а потом ее фотографию вешают на стенку рядом с журнальными красотками, библейским изречением и украденными дорожными знаками? Не думаю, чтобы он тихо и спокойно наблюдал, как она наряжается по воскресеньям, чтобы мчаться на мотороллере за город.

— Нас было семеро в семье. Отец погиб на войне, и тем не менее мать вырастила нас порядочными людьми. — Таков был его нравственный кодекс. Он твердо придерживался его.

И я снова увидел перед собой Зигрид в серо-зеленой кондукторской форме, разламывающую бутерброд, и подумал: «Да, этот кодекс пошел бы на пользу такому парню, как Герхард Кобленц. Ему надо бы знать, что в жизни есть не только права, но и обязанности. Бедность, конечно, не панацея, о нет. Но ему надо бы знать, как справляются с ней другие. Чтобы купить купальный костюм за сто тридцать марок, почтальонша мыкается целый месяц. Может быть, после этого он не стал бы развешивать по стенкам фотографии бесстыжих девиц в бикини».

На выпускных экзаменах Герхард Кобленц совершил обман. Обман высшего класса. Le grand coup, как сказали бы французы. Но его отец, Кобленц, — вот сейчас он поднял руку, просит слова, — но его отец узрел в этом лишь доказательство технической одаренности сына. Эйнштейн, да и только. Кобленц-старший лишь посмеивался про себя и, казалось, гордился проделкой сынка. В школе имени Гумбодьдта была вентиляционная шахта, которая тянулась от подвала до самой крыши непосредственно рядом с учительской комнатой. За несколько дней до экзаменов Герхард забрался на чердак и па верхнем конце шахты установил прибор для подслушивания. Точно все рассчитав, он опустил в шахту микрофон на уровень вытяжной отдушины учительской комнаты. И когда на педагогическом совете обсуждались темы экзаменационных работ, он все слово в слово записал на магнитофонную ленту и дома преспокойно ее прослушал. Таким образом, экзамен был сдан еще до того, как начался. Ученики пришли в школу с заранее подготовленными текстами. И отличные оценки сыпались одна за другой. Обман, возможно, так и остался бы нераскрытым, если бы школьный завхоз, человек весьма чистоплотный, убирая подвал, не нашел на дне шахты микрофона. Конечно, после экзаменов Герхард хотел убрать микрофон, но кабель за что-то зацепился и, когда тот с силой его потянул, оборвался. Началось расследование. Выяснив, что Кобленц-младший инициатор, всем, кроме него, разрешили пересдать экзамены, а его самого оставили на второй год.

— О каких идеалах может идти речь, — говорил я тогда главному архитектору, — если в самом начале жизни добиваются успеха мошенническим путем?

— Да, — ответил отец, — не следовало втягивать в дело весь класс…

И вот сейчас главный архитектор поднял руку. Я дал ему слово. Должен признаться, я настолько углубился в воспоминания о его сыне, что сначала не понял, почему он говорит не о микрофоне и не о подвале, а о генеральном плане реконструкции города. Кобленц сказал:

— Ваша речь, товарищ Конц, произвела на меня глубокое впечатление…