Дитер Нолль – Повести и рассказы писателей ГДР. Том II (страница 35)

— Да, теперь ее уже ненадолго хватит, моей Гермы, — сказал Отт, лаская ее бархатистые ноздри. — А знаешь, ведь с ней связана целая история. То, что Герма — моя собственность, тебе известно. Но мне хотелось бы рассказать о том, как она ко мне попала. Она доживает последние дни, и я хочу излить свое сердце, мне кажется, что тогда разлука с ней будет не такой тяжелой, если ее однажды не станет.

— Вот, — сказал он, — пощупай, — и прижал мою руку к паху лошади. — Здесь!

Я быстро нащупал под кожей что-то твердое небольшого размера и вопросительно взглянул на Отта.

— Пулеметная пуля, ведь она военная лошадь, — объяснил мой друг. — Верховая лошадь майора Ротмана.

Отт сел на ящик из-под мякины и начал свой рассказ:

— В то время Чехословакия была еще оккупирована немцами, и мы стояли в Таусе, маленьком городке юго-западнее Пльзеня. Там я проходил подготовку в горноегерском полку. Точнее говоря, переподготовку, ведь поначалу я служил в артиллерийском конском запасе. Но под Москвой нас расколотили, и я еле-еле ноги унес. В Таусе из меня и мне подобных решили сделать новую боеспособную часть. Одну из отборных частей. Тут-то я и увидел мою Герму в первый раз. Пританцовывая, прошла она перед нами, когда нас построили на плацу. Всадника для нее словно бы не существовало. Мои глаза, смотревшие на нее с восхищением, тоже не видели его. Слишком хороша была лошадь, чтобы стоило хоть взглядом удостоить всадника. Конечно, позднее мне пришлось обратить внимание и на господина майора. Немного позднее и самое пристальное внимание.

Надо тебе сказать, что под Москвой я получил Железный крест второй степени и орден за «отмороженное мясо». Хотя я не больно гордился всякими побрякушками, они помогли мне снискать расположение командира роты. К тому же еще в конском запасе я научился обращаться с лошадьми. Кроме того, отец мой — крестьянин и на конюшне всегда стояла пара одров. Так вот, однажды лейтенант спрашивает меня: «А что, Отт, небось вы не прочь ходить за лошадью господина майора, а?» Я отнекиваться не стал и принялся расхваливать лошадь на все лады. Тогда лейтенант сказал, что Ротману нужен вестовой, который знает толк в лошадях. И он, дескать, замолвит за меня словечко. Я на это не смел и надеяться. Вот так я и познакомился с майором Ротманом.

Странная у него была фигура, у майора Ротмана. Среднего роста, он казался маленьким. Узкий в кости, а казался кряжистым. А все оттого, что шеи у него почти не было и голова как бы была втиснута между плечами; плечи мундира (внизу — вата, вверху — плетеные погоны) всегда казались приподнятыми, вот из-за этого его фигура производила впечатление внушительное.

Голова его тоже достойна отдельного описания. Крупная, но как бы сплюснутая. Плоскоголовый, неуважительно называл я его про себя. Подстриженные под ежик огненно рыжие волосы, скуластое лицо в веснушках, безбородый, безбровый, с бесцветными ресницами над холодными зелеными глазами. Этому человеку и принадлежала моя Герма.

Когда я явился к нему с докладом, он спросил меня, за что я получил Железный крест, — начальство любит задавать такие вопросы. Чтобы владеть лошадью, я готов был запродать душу дьяволу или майору — что одно и то же. Рассказал, что тогда творилось под Москвой. Коротко, четко и ясно, как полагается говорить с таким человеком. Я рассказал, как мы поставили наши орудия у низенькой железнодорожной насыпи, как я с моими лошадьми поехал в ложбину, за насыпь, и как на нее и на наши расчеты посыпался град осколков, и как потом стало попадать и в моих лошадей, как с юга, где прорвались русские танки, на нас понесся огненный ураган. Тогда я уже ни секунды не сомневался, что удержаться дольше невозможно. Я рассказал ему, что собрал всех оставшихся лошадей (большинство издыхало в грязи и снегу) и погнал к насыпи, откуда мне уже возбужденно махали наши; мы еще успели захватить передки и отступить, пока нас не отрезали с юга танки. О том, что мы бросили там наши пушки и даже не успели подобрать всех раненых, я ему, конечно, рассказывать не стал. Одним словом, с того дня я стал вестовым майора и заполучил мою Герму.

Отт задумчиво погладил лошадь.

— Чего только я для нее не делал. Часами чистил ее щетками, полировал до блеска. Я мочился на тряпку и потом растирал ее шерсть. Блестела она, что твой шелк. Я накладывал ей бандажи, чистил копыта, баловал ее разными лакомствами, так что майор даже обозлился на меня и я чуть было не попал к нему в немилость. Будучи еще лошадью майора, Герма все равно принадлежала мне.

Ротман, наверно, это почуял, потому что многое делал мне назло. Когда он выезжал, лошадь блестела, как ясный солнечный луч, а когда возвращался, я едва узнавал ее. Ноги и подбрюшье — в засохшей глине, холка и спина — в мыле… Но меня этим не возьмешь. Чем больше он меня донимал, тем тщательнее ухаживал я за Гермой. Когда у нее появлялись потертости под седлом или на боках от стремян, я с ума сходил от злости. Наездник Ротман был никудышный. В седле держался чересчур прямо, наверное, слишком тяжелое у него было туловище. Чтобы не упасть назад, он, казалось мне, перегибался вперед. Смотреть было тошно, как эта козлоногая чушка сидела на такой горячей лошади. Может, от его неуклюжести я страдал больше, чем Герма. Поэтому и не удивительно, что во мне росла ненависть к майору, тем более острая, что ей некуда было излиться. Ротман без промедления отослал бы меня обратно в часть, заметь он что-нибудь. А я ни за что не хотел разлучаться с лошадью.

Он взглянул на меня, будто просил прощения.

— Ты ведь знаешь, как я люблю лошадей. И что тут удивительного, если ты побывал с ними в огне, в кромешном аду, когда, кажется, небо обрушится тебе на голову и в страхе ты пытаешься найти укрытие среди конских тел. Вдобавок при Ротмане я чувствовал себя в большей безопасности, чем в роте. В конце пятого года войны, надо тебе знать, в немецкой солдатчине не было больше места для героизма. Я в этом убедился после тех дней под Москвой, и, честно говоря, я немного побаивался, что меня опять пошлют на фронт. Мне и у такого начальника было спокойнее, чем рядом с камрадами на передовой.

И вот тут-то я как раз здорово ошибся. Будь я обыкновенным трусом, со мной бы этого не случилось. Но тогда не видать бы мне моей лошади. Настоящий трус учует всякую чертовщину издалека. А я майора не раскусил и вовсю старался, начищая ему, так сказать, ту метлу, на которой он носился по округе.

Этого карлика-великана снедала ярость, которая вырывалась наружу, как только пахло порохом. В его плоской рыжей голове не было места для страха. Чем ближе противник приближался к границам рейха, чем меньше у нас оставалось шансов найти применение полученным навыкам, тем воинственнее делался наш майор. И не то чтобы он был дурак, и не то чтобы он неверно оценивал военное положение вермахта в конце последнего года войны; просто он был офицером-нацистом. С теми июльскими заговорщиками — ничего общего; он знал одно: ему вверен боеспособный полк. А это, как-никак, несколько тысяч в основном молодых, здоровых, хорошо обученных и до зубов вооруженных людей.

Дверь конюшни открылась, и появились первые рабочие. Перерыв заканчивался. Отт поднялся.

— Герма сегодня свободна. Я стараюсь, чтобы ее вообще пореже запрягали. Сейчас поведу ее на выгон. А завтра расскажу тебе, что стало потом с майором, его тремя тысячами солдат, со мной и еще о том, как эта лошадь стала моей.

Мы вывели Герму из конюшни и смотрели, как она с поднятым хвостом, склонив красивую шею немного набок, раздувая ноздри и прядая ушами, рысью уходила к выгону.

— Она такая, — сказал Отт, — гордая и честная. Можешь запрячь ее, и она с поднятой годовой потащит любой груз, покуда не упадет замертво. — С этими словами он вновь исчез в конюшне.

Я вспомнил, что не доел обед, и поторопился в нашу маленькую столовую, чтобы перекусить до начала работы.

На другой день я с трудом дождался назначенного часа. Только мы вернулись с поля, где выкапывали картошку, как я шмыгнул в конюшню, горя желанием услышать от Отта продолжение его истории. Но тут меня ожидало разочарование. Мне сказали, что к обеду Отт вообще не вернется: его послали в лесничество.

Недовольный, я поплелся назад и присоединился к остальным рабочим нашей сельхозартели, которые, развлекая друг друга разными шутками, поджидали обеда. Зато вечером, когда рабочее время подошло к концу и большинство рабочих разобрали свои велосипеды из сараев и покатили по домам, мы с Оттом нашли время для продолжения рассказа. Отт — хороший рассказчик. Он не стеснялся говорить с чувством, хотя в обиходе мы этого стыдливо избегаем. Язык у нас, сельскохозяйственных рабочих, по правде говоря, грубоватый.

Мы сели на ящик из-под мякины; Отт прислонился головой к мешку, набитому тряпьем, и продолжил свой рассказ:

— Тебе, наверное, приходилось слышать, что за пять минут до звонка, когда Красная Армия готовила прорыв к Одеру, некий генерал Чернер заставил говорить о себе не только в Чехословакии. Совсем недавно он вернулся в Западную Германию. Очень может быть, что долгий плен в Советском Союзе не прошел бесследно для этого генерала, что он одумался и никогда не будет вести такой войны, как в то время. А тогда он хотел продолжать войну любой ценой и готов был мобилизовать всех до последнего человека. Сколько нас пошло из-за него на смерть, не могу сказать тебе точно. А имело ли смысл продолжать сопротивление, ты увидишь на примере нашего полка.