Дитер Нолль – Киппенберг (страница 89)
А Харра снова, как сказал бы Босков, разыгрывал из себя Кутузова во время Бородинской битвы. То есть стоял посреди комнаты, заложив руки за спину, и командовал Леманом. Без всякой надобности, потому что Леман действовал за пультом автоматически и ни в каком руководстве не нуждался.
— Эта программа без учета ошибок? — спросил Харра.
— Эта программа без учета ошибок? — передразнил Леман. И уже не сдерживаясь: — А какая же еще? Занеси адрес первой команды в счетчик команд! Нажми «сброс» и «пуск»! Какие у господина генерала будут еще приказания, а?
Ну и ну, подумал я. Это что-то новенькое!
— Давай! — сказал Харра, с остервенением жуя потухшую сигару.
Леман нажал на «пуск». Загорелась надпись «Машина работает».
Мигание контрольных лампочек захватило меня и вызвало те же чувства, что и жужжание трансформаторов в подвале, где у нас стоит рентгеновская аппаратура, или дрожание стрелок на приборах в измерительной лаборатории Харры. Удивительно, как я со всем этим сроднился, даже с неодушевленными предметами, не говоря уже о моих сотрудниках, с которыми мы очень часто понимали друг друга без слов.
Но сейчас я как раз мало что понимал. Зачем они вытащили Леверенца из постели? Зачем в такую рань им понадобилась программистка? Что тут вообще разыгрывается, почему вопреки моим указаниям Харра с Леманом ночь проторчали на машине? Все это вызывало удивление, если не беспокойство: что-то тут было не в порядке!
Леман — светло-русые волосы падали ему на лоб, — опершись рукой о пульт и нервно подергиваясь, смотрел да печатающее устройство, которое наконец заработало. Харра замер посреди комнаты.
— У вас что там? — спросил я.
Ответа не последовало.
— Какая программа, Леман, ты не слышишь, что ли?
Заговорил Мерк, который сидел за печатающим устройством. И еще более выспренно, чем всегда. Видно было, что он до смерти хочет спать, потому что речь его звучала совершенно бессвязно. Но что-то я все-таки понял: они прогоняли сложнейшую программу, которую мы сами сделали, чтобы рассчитывать кинетику реакции.
— Мы, — объяснял Мерк, делая величественный жест, — Робби, я и все присутствующие, торчим тут всю ночь! Харра смоделировал такую штуку, будь здоров, понимаешь? А машина выдает явно что-то не то, это как дважды два!
Харра выдрал из печатающего устройства лист, поднес его к своим сверкающим линзам и вдруг без всякой причины набросился на меня:
— Нам тут только таких умников не хватало!
— Ошибка? — спросил я.
У Лемана лицо покрылось красными пятнами, но он промолчал. Я больше не сомневался, что у них какие-то неприятности.
— Господа, — произнес я, — что тут у вас происходит? Что с программой?
— Ничего! — сказал Мерк. — Все в ажуре! Только спокойствие! Все получится, это как дважды два!
Леман заворчал:
— Прекрати наконец эту идиотскую болтовню.
—
— Да что там. — Леман, уже не сдерживаясь, шарахнул кулаком по пульту. — Не хочет она, и все тут!
— Ошибка? — повторил я.
Леман пожал плечами:
— Да не дает она ошибки, но… — и он скорчил такую гримасу, словно проглотил медузу, — но выходит одно дерьмо.
Меня едва не разобрал смех, но, взглянув на Лемана, я понял: дело нешуточное. Он был совершенно растерян.
Человек всегда задним умом крепок, и теперь, спустя годы, я и сам не могу понять, почему тогда тоже растерялся и впервые, с момента, как начал работать в институте, утратил самообладание. Правда, я был сбит с толку, и, хотя мелькнувшее у меня подозрение оказалось, как потом выяснилось, правильным, в ту минуту я поддался общей панике. Разум мне изменил, правильная мысль пришла мне в голову, но я не додумал ее до конца с обычной последовательностью. Я был в полном замешательстве, молчал и не мог найти тех единственно верных слов, которые должен был сказать тогда, чтобы превратить все это в незначительный эпизод, о котором скоро и думать бы забыли.
Если бы я сказал: хватит, бы все очумели, марш домой, выспитесь сначала, — тогда эта, по сути, незначительная ошибка не привела бы к столь тяжелым последствиям, не поставила бы, как это выяснится потом, под угрозу все наше предприятие. Ведь даже если в программе ошибка, ее можно найти, уж по крайней мере характер ее совсем просто установить. Ведь должен был я сообразить: раз машина не выдает ошибку, значит, программа тут в любом случае ни при чем. Но мое умение улавливать суть в случайных, на первый взгляд незначительных вещах, чутье, помогавшее мне отыскивать скрытые взаимосвязи, способность в любой ситуации продумывать одновременно несколько различных вариантов — все это оказалось в тот момент блокировано. Слишком многое было поставлено на карту, чтобы я мог реагировать с обычным хладнокровием. Я был издерган, как и все, но, кроме того — теперь я это понимаю, — моя уверенность в себе была подорвана ощущением собственной вины, да еще чуждое моей натуре копание в собственном «я» выбивало меня из колеи. Во всяком случае, человека с трезвым умом в этот момент не существовало. Что ж, осечка бывает у каждого, плохо только, когда она происходит в роковую минуту.
Ибо в открытых дверях стоял доктор Кортнер, весь обратившись в слух. Из-за треска печатающего устройства никто не услышал, как он вошел в зал и оказался свидетелем моей вспышки.
У меня еще хватило ума спросить:
— А где же инструкция по использованию программы? — и, не получив ответа, я, раздраженный, крикнул Леману: — А где последний протокол компиляции?
Леман промолчал. Красные пятна исчезли с его лица, он стал бледен.
Мерк начал сбивчиво объяснять:
— Да в том-то и дело, понимаешь, мы всю ночь искали, людей подняли с постели, думали, может, кто-нибудь знает, где что… Но бывает ведь, ничего найти нельзя, случается, что поделаешь, как в воду кануло. А Робби, ничего не попишешь, выдает какой-то бред, но это ведь и с умными людьми бывает!
Я сказал, все еще раздраженный:
— Удивительная безалаберность!
Я мучительно пытался разобраться в происходящем, мой вопрос, где инструкция по использованию программы, мог бы действительно натолкнуть нас на правильное решение, если б меня не захлестнуло в тот момент чувство горечи.
— Уж на машине-то все будет как надо, в этом я всегда был уверен, — сказал я Леману. — Но ничего не идет как надо. Самая важная программа исчезла, самые нужные материалы куда-то подевались… — И тут я впервые в жизни наорал на своего сотрудника: — А все ты с твоим проклятым гонором! Давно нужно было покончить с твоей беспорядочной манерой работы! Слишком много я дал тебе воли! Инструкция пропала, протокол компиляции не найти — это неслыханное безобразие!
Теперь уже и Леман перестал что бы то ни было соображать, так был уязвлен, к тому же он не спал вторую ночь подряд. На Харру и подавно не было никакой надежды, в кризисных ситуациях он всегда искал абстрактные решения и видел все, кроме того, что было у него под носом. Мерк должен был бы соображать лучше других, но он уставился на меня, как маленький мальчик, по-видимому испугавшись моей вспышки.
Я снова взял себя в руки и больше не кричал. Но говорил я с каким-то зловещим спокойствием, и это было еще обиднее крика.
— Господа на машине не могли не знать, что настанет день, когда нужно будет представить доказательства, что мы не только витающие в облаках теоретики и не тыловая служба для эмпириков, что мы в состоянии навести мосты, которые свяжут научные исследования с требованиями практической жизни. Оказалось, мы ни черта не в состоянии. Выношу за это особую благодарность всей счетной группе, а главное — тебе, Леман! Мои поздравления, господа!
Леман воспринял это как пощечину. Он перестал гримасничать. Саркастическая усмешка уже не кривила рот, от обычного высокомерия ничего не осталось. И следа не было от прежней его гордости, — гордости человека, хорошо знающего свое дело. Сейчас Леману оставалось только одно — молчать и сохранять выдержку, что ему и удалось.
Харра, который тоже чувствовал себя ответственным за машину, попробовал было оправдаться, но как-то вяло, без напора, разве что громко:
— Ну чего ты пристал, Киппенберг? Придумаем мы что-нибудь, вот так… — Он забубнил: — Можно, например, интегрировать с помощью разложения в степенной ряд, вот так… — и замолк, потому что лучше меня понимал, с чем нам предстояло столкнуться: изменения агрегатных состояний, фазовые переходы и тому подобное — в плане математическом это были сингулярности.
— Иди ты со своими рядами! — бросил я ему и продолжал, повысив голос: — Кто тут хвастался, что ему нужны только параметры состояния, кое-какие данные о веществе и он все рассчитает? Ты! Если уж говорить правду, много пыжишься, а толку чуть!
Харра уставился своими очками в пустоту. Он и так был не велик ростом, а теперь весь сжался, костюм еще больше обвис, ворот рубашки болтался; вечная коробка с сигарами, засунутая за подтяжки, делала его фигуру более скособоченной, чем обычно. Зрелище было не из веселых.
Я повернулся и вышел.
В дверях я наткнулся на Кортнера. Хорошо хоть за моей обычной непроницаемой маской нельзя было разобрать, как я взбешен. Кортнера только сейчас не хватало! Меня вдруг захлестнуло чувство непреодолимого отвращения к этому человеку. Оно и помешало мне правильно оценить обстановку, мне и в голову не пришло, что Кортнер мог слышать, как я только что взорвался. С принужденной вежливостью я кивнул ему.