Дитер Нолль – Киппенберг (страница 78)
— Пора спать, гасите свет!
И я не мог не пообещать им при случае когда-нибудь, если будет время, дочитать сказку до конца.
За эти полчаса фрау Дегенхард не только переоделась я привела себя в порядок, но и приготовила целую тарелку бутербродов, она словно подносила гостю хлеб-соль, нельзя было ее обижать. Я упустил возможность сразу после кофе откланяться и пойти своей дорогой. А прежнее чувство обиды уже улетучилось.
Я приналег на еду, потому что обедал рано и с тех пор ничего не ел. Некоторое время мы молчали. Ее лицо казалось мне теперь не таким замкнутым и отчужденным, как в машине, но обаяние, которое я сегодня неожиданно в ней разглядел, исчезло. Черты ее лица были будто искажены мучительным раздумьем, к тому же фрау Дегенхард всячески избегала моего взгляда.
Если бы я знал в тот вечер, что творилось в душе этой Женщины, я бы, конечно, постарался уйти от откровенного разговора. Но я не понимал, почему ее до сих пор так занимает тот злополучный телефонный звонок. Чтобы хоть как-то разобраться в том, что с ней происходит, я стал припоминать то немногое, что она когда-то о себе рассказывала: недолгое замужество, закончившееся разводом по ее инициативе. Было в этой истории нечто иррациональное и глубоко мне чуждое: ей восемнадцать-девятнадцать, работает на химическом заводе, у нее дружок, годом старше. И мысли не было выходить за него замуж. Но вот однажды коллективная поездка за город, озеро, пароходик ждет у причала в Мюггельхорте, и, как говорится, ничто человеческое… звенят стаканы, и любовь бывает не только под крышами Парижа, они пьют, и танцуют, и опять пьют, ведь они так молоды. Летняя ночь, мягкая и прохладная, лес рядом, кровь стучит в висках все сильнее, и «к нему она, он к ней спешит». Шесть лет спустя у нее уже трое детей, муж часто в командировках на монтажных работах. Вдруг она узнает, он живет или жил с какой-то совсем молоденькой потаскушкой. Для нее тут же все было кончено — именно так она выразилась. В общем, не думала она, что такое с ней может случиться. Решительность, с которой фрау Дегенхард выгнала мужа, могла кому-то и понравиться, но я ее действий не понимал, на мой взгляд, они были уж слишком импульсивными.
Весь этот вечер ее мучила одна и та же мысль, я же был в полном неведении, и только потом она рассказала мне, что творилось тогда в ее душе, с каким трудом она сдерживала раздражение, накопившееся против меня. Давайте, выкладывайте, говаривал Босков, полегчает. От Боскова-то она и научилась анализировать свои мысли и поступки. А тут еще и Киппенберг сказал: давайте выясним все до конца! Нет, пусть он не думает, что купил ее, почитав полчасика детям, она ему выложит все.
Какая это была мука, когда она осознала, что с ней происходит, почему она вдруг почти отказалась сотрудничать с Киппенбергом и рабочей группой. Телефонный звонок был всему виной, и этот молодой голос в трубке. Человек, который сидит сейчас напротив нее, говорил по телефону с таким спокойствием; и это вызвало в ней целую бурю мыслей и чувств. Первое
Но что же это такое — разочарование?
Разочарование — это когда один человек не оправдывает ожиданий другого, не соответствует некоему придуманному образу и осмеливается быть живым существом, а не идеальным созданием.
Киппенберга она видела, каким ей хотелось его видеть, а не каков он есть. А хотелось ей, чтобы он был именно тем человеком, что жил в ее мечтах, в которых она сама-то себе едва ли признавалась. И если она никогда не тешила себя надеждой, что мечты эти могут сбыться, то потому лишь, что была уверена: не только ее одну он не замечает, и других женщин тоже. То, что он не смотрел в ее сторону, ни в коей мере не снижало созданного ею образа, но пусть уж тогда вообще не смотрит на женщин! И Киппенберг стал для нее воплощением непогрешимости только потому, что она чувствовала: с ней он грешить не намерен. Теперь, когда пришло отрезвление, она поняла, что надежда, которая питается иллюзиями и остается несбыточной, может вдруг перерасти в горечь и неприятие. И теперь ей приходится признаться самой себе, что, делая из него кумира, она обманывала себя, потому что в глубине души желала, чтобы и он в конце концов оказался таким, каким она после своего развода видела всех мужчин: легко увлекающимися, неверными и вообще плохими. Уж тогда бы она оказалась тут как тут и с радостью назвала бы плохое хорошим, раз оно на нее направлено, и, конечно, у нее возникло бы ощущение собственной исключительности, когда банальное становится возвышенным, и сердится она на него вовсе не за эту знакомую, которая не хочет называть себя, а за то, что на ее месте не она.
Понимание уничтожает иллюзии, но человек, пока время не раскроет ему глаза, воспринимает всякую утрату иллюзий как потерю. А потери болезненны. Этот Киппенберг был для фрау Дегенхард почти божеством, но больше он им не останется. Наверное, это ее вина, что она совершенно потеряла почву под ногами, сказано ведь: не сотвори себе кумира. И все-таки она на него сердита. Он должен был по-прежнему оставаться ее божеством, все тогда было бы проще.
Я решил, что пора прервать молчание. Взглянув на фотографию, я снова взял ее, чтобы еще раз посмотреть, и поставил на прежнее место.
— Да, это были трудные годы, — сказал я, — но и хорошие.
— Может быть, лучшие. — Больше она не избегала моего взгляда.
Перед говорильней фрау Дегенхард была совершенно спокойна, но после телефонного разговора с ней что-то произошло, я все еще толком не понимал, что именно. Сейчас она, похоже, справилась с собою, и я достаточно знал фрау Дегенхард, чтобы правильно истолковать брошенный ею взгляд: больше она не обманывает ни меня, ни себя и решила откровенно сказать мне все, что думает.
— Вам бы хотелось продолжать работать со мной, а не с доктором Шнайдером? — спросил я ее.
— Да, — прямо ответила она. — Я не понимала, что таким жестоким способом Босков хотел излечить меня от увлечения вами. Внешняя дистанция создает и внутреннюю, и, возможно, Босков был прав. Но я тогда думала, что вы хотите перевести в новое здание вашу жену и работать вместе с ней.
— У Шарлотты ведь высшее образование, — сказал я.
Она улыбнулась:
— Ваша жена выполняет у шефа не более чем ассистентскую работу, даже и того меньше, это каждый знает, — и, откинувшись в кресле, спросила: — Когда вы сказали, давайте выясним все до конца, вы ведь имели в виду откровенный разговор, совершенно откровенный?
— Вот именно! — подтвердил я. — Но только откровенность должна быть взаимной.
Она кивнула. Потом спросила:
— Как это вы допускаете, чтобы специалист с высшим образованием деградировал, превращаясь в лаборантку?
— Моя жена сама себе хозяйка, — сказал я. — Она так хочет.
Фрау Дегенхард отреагировала резко.
— С каких это пор вы обращаете внимание на то, кто чего хочет? — Она достала на сумки сигареты, зажигалку и закурила. — Вот Шнайдер до сих пор считает, что женщины должны быть в подчиненном положении. А вы? Вы как-то сказали не мне, правда, но эта фраза у меня и сейчас звучит в ушах: если человек не стремится повышать свою квалификацию до естественного предела, определяемого его способностями, ему не место в нашем институте.
— Да, приблизительно так я говорил.
— Мое место было здесь, в институте, — сказала фрау Дегенхард твердо. — Так я хотела, а я одинокая женщина и, значит, сама себе хозяйка. Но каково это — работать с полной нагрузкой, растить троих детей да еще повышать квалификацию до предела своих возможностей, — этим вы никогда не интересовались.
Она была права. Я молчал.
— Если бы мне не помогли, — продолжала она, — тот же Босков с его удивительной отзывчивостью, я просто задохнулась бы, повышая свою квалификацию, а дети были бы совершенно заброшены, но вас это абсолютно не интересовало.
— Но ведь вы и виду не показывали, — возразил я.
Она улыбнулась.
— Два года я жила в постоянной тревоге. От счастья, что у меня есть возможность повышать свою квалификацию, я чуть было не открыла газовый кран. Сейчас смешно про это вспоминать. Но тогда мне было не до смеха. Я боялась, что вы заметите, в каком я ужасном состоянии, и, чего доброго, скажете: «Если человек, повышая квалификацию, утрачивает жизнерадостность, ему тоже не место в нашем институте».
— Я ничего обо всем этом не знал.
— Вы о многом ничего не знаете, — возразила она, — вы ничего не знаете о жизни.
— Только без паники! — сказал я спокойно. — Спросите, что творилось в институте до меня, когда Ланквиц распоряжался кадрами и такого человека, как Харра, заткнул куда-то в подвал. — Я с укоризной покачал головой. — Это все к тому, что я ничего не знаю о жизни! Вы говорите со мной так, будто я — Ланквиц.
— Вам до него немного осталось!
Все поднялось во мне от возмущения. Но я продолжал в спокойном тоне:
— Мой отец выбился из нищеты. А я начинал рабочим на химическом заводе!
— Это было давным-давно, — возразила она, — о тех временах вы и думать забыли.
— Нет! — сказал я. — Никто, наверное, на своем пути так часто не оглядывается на начало, как я.