Дитер Нолль – Киппенберг (страница 61)
Киппенберг сумел урегулировать неразбериху, призвал к порядку Харру, разъяснил досадное недоразумение. Никто — как он приветливейшим голосом объяснил коллеге Кортнеру, — никто даже и не помышляет о том, чтобы математизировать процессы, протекающие в живом организме. Речь скорее идет о даже и не особенно оригинальном — если судить с международных позиций — способе математического исследования результатов биологических процессов, каковые сами по себе не могут быть выражены на языке математики, а в самом способе ничего невозможного нет.
— Что известно сегодня любому младенцу, — не удержался Харра.
Затем Леман и Босков доложили наконец свои результаты: применение ЭВМ открывает для апробации — к слову сказать, именно в экспериментах над животными — соблазнительную возможность уменьшить расходы и сократить время, потребное для испытания новых веществ.
Наконец выступил Ланквиц и объяснил все существующие недоразумения тем обстоятельством, что у коллеги Кортнера в той же мере отсутствует подлинное проникновение в проблематику рабочей группы Киппенберга, в какой собравшимся здесь коллегам недостает общего понимания специфических задач исследования, стоящих перед двумя другими отделами и лежащих в
— Прошу вас учесть: в области медицины.
Затем Ланквиц пожелал группе Киппенберга дальнейших успехов в работе и заявил, что будет одобрять и безоговорочно поддерживать всякую программу исследований, которая
Введя в обращение категорию соответствия, Ланквиц тем самым заново расставил пограничные столбы. А упоминанием задач медицинского характера он раз и навсегда отнял у группы Киппенберга право судить о деятельности Кортнера и своей собственной.
И напрасно силится Киппенберг, заручившись поддержкой Боскова, втолковать Ланквицу, что их институт без четкой программы просто никому не нужен. Ланквиц не позволит оспаривать свое право на существование, да еще вдобавок именно тому молодому человеку, который призван это существование облегчить. Киппенбергу указывают его место. Киппенберг сразу понимает. Киппенберг оставляет их в покое.
Но какой-то остаток киппенберговских слов продолжает звучать в душе Ланквица, какой-то сигнал, до неузнаваемости закодированный защитными организмами. И сигнал этот вызывает не обоснованную тревогу, а какой-то безликий, безымянный страх. Он рано в нем угнездился, а угнездясь, все разрастался и разрастался. Первая мировая война, инфляция. Потом за выступление в защиту профессора-еврея он должен был отказаться от преподавательской карьеры и проработал двенадцать лет в фармакологической лаборатории большого концерна, где своими открытиями сделал себе имя. Но от страха он так и не сумел избавиться. Когда кончилась война, Ланквиц, работавший тогда в филиале концерна, в Дрездене, облегченно вздохнул, словно освободясь от тяжкого гнета. Теперь жизнь послала ему все, в чем раньше отказывала: признание, кафедру, деканство. А когда выяснилось, что он не может приспособиться ко всем переворотам и преобразованиям в высшей школе, ему — человеку с преждевременно износившимся сердцем — всемерно облегчили уход из университета и на серебряном блюде поднесли научно-исследовательский институт. Его ублажали снова и снова, Как это и причитается человеку такого формата. Но страх остался. Он до сих пор наваливается на него, без причин либо после неосторожно сказанного слова, средь бела дня, в институте либо февральским вечером, когда задувает фен, в празднично освещенном Оперном кафе.
А друг и старый коллега, должно быть, немного удивлен, что Ланквиц сидит и молчит, но, конечно же, он не понимает, что в том происходит. И никто этого не понимает, никто, даже Шарлотта не понимает, хотя ее присутствие смягчает, как некогда присутствие ее матери. Но чтобы понимать — нет, ни одна душа.
Дойдет очередь и до вас, сказал коллега. Всем надо покинуть башню из слоновой кости. Исследовательская работа в высших учебных и
Господи, да когда же он наконец уймется?! Равноправие среди профессоров. Сотрудничество равноправных. Долой дирекцию. «Нет, нет, второй бутылки не надо. Отличное было вино. Но мне уже пора».
Дома Ланквиц долго лежит без сна. Сердце учащенно бьется. Не надо было ему ложиться на левый бок. Ничего серьезного, разумеется, нет, принять барбитурат — и все пройдет, это не надолго. А страх объясняется тахикардией, это надо себе уяснить. Башня из слоновой кости. Придется ее покинуть. Каждому. И вот он лежит в темноте и ждет, когда подействует барбитурат, он, Рудольф Ланквиц, отпрыск семейства, которое из поколения в поколение плодило врачей, исследователей, университетских профессоров. Правда, жизнь его не протекала так гладко и безмятежно, как жизнь его отцов. Ему все время приходилось искать в чем-то опоры, но опоры в этом мире нигде не было. Лишь одно-единственное могло ее дать — твердая вера, что, как представитель науки, ты высоко вознесен над земными дрязгами. А теперь и этой веры не осталось. Остались лишь не поддающиеся объяснению страхи да ощущение, будто где-то и повсюду, вокруг этого «я» и над ним раздается грызущий скрежет зубчатых колес, которые непрестанно вращаются и хотят затянуть «я» между колесами, между жерновами. Очередь дойдет до каждого. Может, завтра, может, послезавтра. Уже чьи-то кулаки барабанят в ворота, нет, не кулаки это, а биение сердца, которое вернулось наконец к нормальному ритму. Наконец-то. И из своего внутреннего мира, каким его рисует Кафка, профессор Ланквиц погружается в спасительный сон.
13
Когда утром в среду Ланквиц обрушил на меня свои упреки, и обоснованные и бессмысленные, какие только подвернулись на язык, мне даже и в голову не пришло, что таким путем он пытается избыть мучительную тревогу. Большая часть того, в чем шеф меня обвинял, была настолько притянута за уши, что сперва я слушал с чувством внутреннего протеста, а потом и вовсе равнодушно. Я дал ему выговориться — поудобнее уселся в кресле и вытянул ноги. Каждому человеку надо время от времени выпустить лишний пар. Почему бы и не Ланквицу? Если это пойдет ему на пользу, я ничего не имею против. Хотя надо сказать, что не в обычае тонко воспитанного Ланквица было до сих пор срывать злость на другом человеке и уж тем более на зяте. По обязанности и не без легкого отчуждения я вытерпел все до конца.
— Вот как со мной обращаются! — услышал я укоряющий голос Ланквица и спросил себя: кто здесь с кем обращается и что здесь происходит?
— Причем мое здоровье оставляет желать лучшего! — Это звучало жалобно. Пик горечи и гнева пройден. Все пошло на убыль, речь начала крошиться на кусочки. — Я был потрясен… провел ночь… на грани… за моей спиной, поскольку никто не считается с тем, что перегрузки моему сердцу категорически противо… а ты вместо того, чтобы служить опорой… поддержка… мне… — И дальше уже совсем жалобно: — Едва мне удалось обрести в стенах лаборатории тот покой, который столь необходим… каждому человеку… моему сердцу, как Кортнер огорошивает меня сообщением о том, что́ вытворяют у меня за спиной.
Ага, так это Кортнер, подумал я. А я-то позволил взять себя на испуг, я совсем забыл, как Кортнер бродил вчера по всему институту, и вынюхивал, и выспрашивал. У меня, в машинном зале и черт знает где еще. Теперь все стало, ясно. Я выпрямился в кресле и спросил:
— А что же это вытворяют у тебя за спиной?
— Думаешь, я не вижу, — продолжал Ланквиц, — как вы обходите мои распоряжения? Втираетесь к Хадриану якобы для проведения серии опытов, а потом вдруг… А на деле вы хотите…
— Не говори загадками, — сказал я. — Кто хочет и чего хочет?
Возбуждение Ланквица еще не до конца улеглось, и он взорвался:
— Ты обязан был уберечь меня сегодня утром от этой сцены, уж не думаешь ли ты, будто я вообще проспал эту… эту самую конференцию работников высшей школы? Уж не думаешь ли ты, будто я не знаю, что очередь дойдет до каждого… что и я должен успешной работой заслужить право на дополнительные ассигнования?.. Неужели ты не понимаешь, что я в своей лаборатории только к тому и стремлюсь, чтобы добиться… добиться прочного взаимодействия с техническим развитием… что сейчас наша задача — рационально использовать все возможности… Но все-таки под моим руководством и не у меня за спиной. Неужели ты этого не понимаешь?
Занятно, подумал я, в высшей степени занятно. Это что-то совершенно новое и вдобавок малость сумбурное. До сих пор он даже заикаться при нем не велел насчет конференции. Не иначе, что-то случилось. Теперь я внимательно вгляделся в шефа и наконец понял, что речи Ланквица продиктованы глубоким отчаянием. Это открытие тотчас превратило меня в холодного, расчетливого тактика, который совершенно точно знает: отчаявшегося добивать нельзя. Следовательно, надлежит выйти из конфронтации и действовать осторожно и осмотрительно, ибо даже такой человек, как Ланквиц, будучи загнан в угол, может предпринять отчаянные, другими словами, совершенно бессмысленные шаги.