Дитер Нолль – Киппенберг (страница 60)

— Было бы слишком прекрасно, если бы Советский Союз открыл для человечества технику космических полетов, а маленькой ГДР удалось бы решить проблему рака.

Позднее он забросил эту тему; в конце концов, отсутствие результата — это тоже результат: негативное подтверждение. Во всяком случае, он не заблуждался. Неприятное чувство, которое его теперь наполняет и постепенно сгущается в предубеждение, имеет другие причины: он незаметно для себя вдруг осознал бессилие одинокого ума, в одиночку занимающегося исследованиями. Ланквиц закрывает глаза. Но голос Харры все равно вторгается в его сознание.

— Ты чего хочешь, Киппенберг?

— У меня возражение. Ведь, по Фукуи с сотрудниками, в противовес пульмановской теории зависимость между рассчитанной нуклеофильностью и…

— Ничего не в противовес, Киппенберг, ты явно не совсем в курсе. Пульмановская теория эквивалентна теории Фукуи в отношении…

Ланквиц и Кортнер невольно переглядываются. Ланквицу даже тягостен этот взгляд искоса. Никто не должен заглядывать ему в душу; вот и Кортнеру совершенно незачем знать, что они одновременно подумали одно и то же, а именно: господи, ну при чем здесь фармакология?

— …из чего следует, — завершает Харра, — что, даже если ни одна из ныне наличествующих теорий не является общепризнанной, все равно намечаются пути рассчитать возможное химическое воздействие препарата по теории Хюккеля, исходя из расчета молекулярных орбиталей.

Они сказали рассчитать! Они что же, собираются заниматься фармакологией с помощью циркуля и линейки? Иначе с какой стати им рассуждать о геометрии, топологии, лигандах и теории поля? Кстати, если подумать, Хюккель-то пришел к своей теории с помощью геометрии… В Ланквице все протестует, когда один вдруг хочет вставить гибридную функцию в определитель Слейтера, а другой заводит речь о функциях функции, да еще ко всему этот голос Харры, который вслух выражает подозрение, что здесь никто, кроме Лемана, явно не знаком с теорией графов, хотя сегодня любому младенцу известно, что…

Ланквиц врач. Фармакология для него медицинская дисциплина. Киппенберг тоже врач. И тем не менее он все это допускает, формирует это в метод и сводит — «я бы попросил не перебивать меня» — в перспективу для работы и исследовании.

— Необходимое условие для того, чтобы рассчитать фармакологические свойства молекулы, исходя из молекулярных параметров, — это добиться, хотя бы в общих чертах, ясности, во-первых, по поводу локализации биологической активности в организме, во-вторых, об активном центре молекулы и, в-третьих, о типе взаимодействия. Концепция, которая создаст подобные условия, требует, следовательно, тесного сотрудничества между специалистами в области биологии, биохимии, молекулярной биологии. С организационной точки зрения все это вполне осуществимо силами нашего института.

Лицо Ланквица словно окаменело. Уголки губ у Кортнера отвисли книзу. Взгляд Хадриана с сонливой нерешительностью перебегает от шефа к секретарю парткома и обратно.

Киппенберг просит Боскова и Лемана высказаться, оборачивается и говорит Кортнеру:

— А теперь будет интересно для тебя.

Кортнер молчит.

Ланквиц пытается смекнуть, кто же это такой — Леман. Вероятно, один из новых математиков. Дожили: математики и биохимики докладывают совместно.

— Я должен оговорить следующее, — начинает Босков, — предположение о стационарных состояниях, электронная структура которых описывается уравнением Шредингера, является при рассмотрении всей последовательности обмена веществ недопустимой более идеализацией, другими словами, это просто-напросто означает, что методы квантовой химии для выяснения интересующих нас процессов обмена веществ, к сожалению, бесполезны, н-да, бесполезны. — Босков озабоченно сопит. — Это все крайне сложно, к такому выводу мы пришли уже после ознакомления с литературой, а при решении нестационарного уравнения Шредингера повсеместно, даже и в международном масштабе, предвидятся трудности почти необычайные. А теперь по второму, не столь значительному вопросу. Для определения долгосрочных перспектив нам следовало рассмотреть вопрос о том, возможно ли, и если да, то до какой степени, применять ЭВМ в классической апробации и…

— Утопия! — это Кортнер.

Киппенберг говорит:

— Минуточку, Босков, возражение коллеги Кортнера.

— Если… — так начинает Кортнер, но сказать по существу ему нечего. — Утопия!.. Фантастика!.. Вот мое возражение! Принятие желаемого за действительное! Мы экспериментируем на живых организмах.

— Ну, — говорит Босков, — не такая уж и утопия, скорее вопрос рентабельности…

Но Кортнер уже закусил удила.

— Где я нахожусь, в научно-исследовательском учреждении или в клинике? Эта уто… утопическая… фантастическая… это, по-вашему, наука?

Положив руку на плечо Кортнера, Ланквиц оглядывается по сторонам и замечает, что на Кортнера глядят с состраданием, к которому кой-где примешивается насмешка. Только Харра устремил в угол злобный взгляд, ибо Харра не отличается высокомерием и принимает Кортнера всерьез.

— Прошу вас, коллега, — заклинает Ланквиц, — давайте сперва дослушаем до конца.

Босков получил возможность продолжать.

— Мы с Леманом воспроизвели на модели всасывание лекарственного препарата в организме и его выведение. Место и механизм действия нас при этом не интересуют, нас занимала единственно кривая концентрации при оральном введении соответственно в желудочно-кишечном тракте, крови, тканях и моче. Попрошу вас, товарищ Леман.

Леман, повернувшись спиной к слушателям, вытирает доску, говорит, пишет формулы.

— Громче! — выкрик с места.

Леман слегка повышает голос, чтобы заглушить неразборчивое бормотанье. Это Кортнер бубнит все время что-то на ухо Ланквицу.

— Изменение концентрации соответственно в каждом из перечисленных регионов может быть выражено дифференциальным уравнением, причем искомая концентрации есть функция времени, но в принципу также и других величин, температуры тела, например, и тому подобное… Но я уже ору из последних сил…

Кортнер снова заговорил вслух:

— Я не согласен, господин профессор… Речь идет о жизни, господин профессор, о живых организмах!

Босков комментирует уравнения Лемана, пытаясь со своей одышкой перекричать гул в конференц-зале.

— …поскольку эксперимент, обычная апробация, как правило, тоже рассматривает либо зависимость от времени, либо только определяет другие зависимости с помощью отдельных опытов…

— …у меня, знаете ли, время не купленное, господни профессор…

— …интегрировать совместно эту систему четырех дифференциальных уравнений, — продолжает Босков на пределах своих голосовых возможностей.

— …я решительно отказываюсь, господин профессор, от подобного вздора! Вычислять жизнь! Живое существо!

Киппенбергу приходится вмешаться:

— Минуточку. Давайте попытаемся выступать более аргументированно, а главное — беспристрастно.

Но он немного запоздал, потому что в беседу врывается Харра, хоть и вполне беспристрастно, но тоже не слишком аргументированно.

— Этот господин, наш уважаемый коллега Кортнер, — гремит Харра, — толкует вздор, не так ли? Но, чтобы выразить эту мысль популярно, именно он, наш высокоценимый и высокопереоцениваемый коллега Кортнер, несет вздор, причем вздор не какой-нибудь, а кристально чистый, законченный вздор.

Кортнер, размахивая руками:

— …против этих утопических идей, против этой антинаучной фантастики! Рассчитывать живое существо с помощью каких-то формул?!

А Харра:

— …вы слишком долго созерцали собственный пуп. И поэтому вернулись вспять к суеверным представлениям…

Три-четыре голоса одновременно:

— К делу! Харра, уймись! Но, господа, господа!

— …говорю же я вам это лишь затем, — гремит Харра, — чтобы вы полностью были в курсе. Так называемые утопические идеи — это все сплошь дела глубокой древности, замшелые, выкристаллизовавшиеся. И только в нашем институте, где тоже все замшелое, залежавшееся с первобытных времен, уже метаморфо…

Бурная сцена, из тех, что наполняют Ланквица глубоким отвращением. Впрочем, он не предпринимает ни малейшей попытки, опираясь на свой непререкаемый авторитет, положить ей конец. У него достаточно хлопот с самим собой, он должен справляться с потрясением, которого никогда прежде не испытывал. Он не задается вопросом, есть ли в этом хоть что-нибудь, и если да, то что именно. Он сознает одно: здесь взрывают границы его научной дисциплины. Эта наука была ему родиной в хаотические, беспокойные годы, была нерушимым, замкнутым миром традиций с поддающимися обозрению соседними мирами. Теперь, когда рушатся стены, Ланквиц вдруг чувствует себя лишенным родины. Может, так и должно быть, может, границы так и должны стираться, но ему уже не прижиться в этом хитросплетении из физики, химии, математики и еще бог весть каких наук, которые выдают себя за истинный прогресс. В этом институте он намерен сколько можно отстаивать привычный порядок своего научного мира, а когда станет нельзя, подойдут его годы, и он уйдет с поста.

Но пока еще не стало нельзя, и покорное равнодушие, вдруг овладевшее Ланквицем во время бурной сцены, мало-помалу улетучивается. Рабочая группа Киппенберга отныне пусть окончательно автономизируется, чтобы ее деятельность впредь не задевала чужую сферу. Киппенберг же при каждой очередной попытке соединить усилия трех институтских отделов неизбежно будет упираться лбом в стену. Новое настроение даст себя знать, когда в конце бурной сцены Ланквиц уверенно выступит с заключительным словом. Это его первые и последние слова, ибо, никогда больше он не станет выступать перед группой Киппенберга.