Дитер Нолль – Киппенберг (страница 107)
— Еще раз поточнее! Кто диктовал, шеф или Кортнер?
— Нет, это был не господин профессор. Но после того, как Кортнер вышел из института с большим конвертом, господин профессор еще что-то ей продиктовал, и потом эта… эта…
— Сотрудница, — снова помог я ей.
— …тоже сразу же вышла из института, — закончила фрейлейн Зелигер.
Я попытался обдумать ситуацию. Но все без толку. И я спросил:
— Почему моя жена вернулась из Москвы?.
— Не знаю, — ответила Анни, — но, когда я приносила коньяк и кофе, ваша жена показалась мне очень расстроенной. Профессор несколько раз повторил: «Но, пожалуйста, пойми!» А потом, когда я уже выходила… — Она замялась.
— Ну, ну! — подбодрил я ее.
— Я слышала, как профессор сказал, что для вас и в личном плане лучше, если ваша жена…
Если бы в тот момент я вытянул из Анни все до конца, то узнал бы о сплетне, которая ходила обо мне и фрау Дегенхард. Тогда, наверное, я лишь пожал бы плечами и почувствовал себя увереннее. Но почему-то я вбил себе в голову, что Кортнер кое-что подозревает и выложил все шефу. И этот Киппенберг, который всегда был выше сплетен, начисто потерял равновесие, уже не мог в ту минуту отличить важное от неважного.
Я встал и, ткнув в приказ пальцем, произнес:
— Если кто-нибудь спросит, что все это значит, скажите, произошло недоразумение.
— Но господин про…
— У вас же в пятницу, — не дал я ей договорить, — было партийное собрание. Неужели вы серьезно думаете, что Босков это проглотит?
И я так энергично помахал бумажонкой перед ее носом, что она отпрянула. Опять Анни оказалась между двух стульев, и мне было ее даже жалко. Но помочь я ей ничем не мог. Я взглянул на часы и попросил:
— Пожалуйста, соедините меня с моей женой, она, должно быть, уже дома.
Анни набрала номер и передала мне трубку — длинные гудки, три, пять, десять раз. Я нажал на рычаг и, не прощаясь, вышел из комнаты.
В отделе химии дверь в главную лабораторию была распахнута настежь. Видно, приказ по институту здорово взволновал хадриановских химиков. Но их устрашающая, установка по-прежнему мирно булькала, а мешалка, сделанная Трешке, усердно крутилась. Мне сообщили, что Хадриан и Шнайдер ждут меня в новом здании. На вопрос, что же теперь будет, я ответил уклончиво:
— Приедет Босков, все прояснится.
Спускаясь по лестнице, я столкнулся с фрау Дитрих. Теперь уже она спросила:
— Есть пять минут?
А я ответил ее словами:
— Для вас хоть пятнадцать!
Сказано это было совершенно спокойным тоном, но на душе у меня совсем не было спокойно; и вообще, противоречие между внутренней растерянностью и внешней собранностью с каждой минутой росло. Мы зашли в ее кабинет. Ей пришлось снять целую кипу книг и бумаг, чтобы освободить мне единственный стул рядом со столом. Затем она достала из кармана халата сигарету, я поспешил дать ей огня.
— Спасибо, — поблагодарила фрау Дитрих и, откинувшись на спинку стула, начала разговор: — Помните, в пятницу о чем вы просили меня? Так вот, сегодня днем мне звонили, как я полагаю, по вашей инициативе. Или я ошибаюсь?
— Вы не ошибаетесь, — подтвердил я.
Она кивнула.
— Я ответила, что не бросаю слов на ветер, — продолжала она. — Но дело в том, что до меня доходят разные институтские сплетни, и теперь я не совсем уверена, соблюдены ли те условия, о которых я говорила.
— На сто процентов, — ответил я.
— Эта оценка может быть очень субъективной, — возразила она.
— Тогда позвоните дядюшке Папсту. Думаю, что он полностью разделяет мое мнение.
От удивления фрау Дитрих замолчала, и ей понадобилось какое-то время, чтобы продолжить спокойно.
— Ваша смелость, коллега, достойна восхищения, — сказала она. — За нее я многое готова вам простить! Мне кажется даже, что мы с вами кое в чем схожи — в отсутствии того
— Во-первых, мы никогда не пользовались расположением этого господина, а во-вторых, оно вряд ли подняло бы нас в собственных глазах.
Мой ответ ей, видимо, понравился, она одобрительно кивнула. Некоторое время она смотрела мне прямо в глаза. Я выдержал ее взгляд. Она со слабой улыбкой сказала:
— В самом деле, чем это у вас все кончится? Какая-нибудь банальная афера вам не подходит. Я удивляюсь вашему спокойствию, или вы просто наивны!
— Наивен? — повторил я. — Может быть, не знаю, но уже поздно об этом думать. Я вовсе не так спокоен, как кажется.
— Это хорошо! — сказала она. — Потому что, хоть мы с вами не обращаем внимания на институтские сплетни, вы должны знать, что ваша личная жизнь с тех пор, как ваша жена улетела в Москву, стала всех сильно занимать. Теперь она вдруг раньше времени возвращается, и вдобавок в институте уже несколько дней плетется какая-то интрига. Нет ли здесь какой-нибудь связи?
Я снова попытался что-либо понять, но мысли путались, ни на чем не задерживались, наваливалось какое-то отупение.
— Вы это уже видели? — Я протянул фрау Дитрих приказ. — Если это его рук дело, он разобьет себе голову о Боскова.
Она прочитала, вернула мне назад бумажку и стала закуривать. Наконец она произнесла:
— Это действительно пахнет интригой, — и прибавила задумчиво: — Странно, в самом деле странно… Почему он чувствует себя так уверенно?
И тогда я сказал, понимая, что выкинул из своей фразы одно ключевое слово:
— Быть может, он рассчитывает на слабость других?
— Или что противник замешан в какой-то банальной афере? — подхватила она.
— Но аферы-то нет, — я так и не произнес слово, которое вертелось у меня на языке. Стоя уже в дверях, я спросил: — А вы знаете его поговорку: у нас у всех рыльце в пушку?
— При мне он ее никогда не употреблял, — ответила она.
И если во взгляде, которым она меня проводила, и сквозила задумчивость, то теперь это уже не имело значения.
В операторской уже собрались все: Харра, Леман, Мерк, Шнайдер, Хадриан, Вильде и Юнгман. Обычной деловой атмосферы не было и в помине. Обстановка была напряженная, раздавались выкрики, такого прежде никогда не бывало. Но я невозмутимо прошагал к столу, на котором стоял телефон.
— Да где ты пропадаешь, Киппенберг, мы что, должны тебя ждать, пока не превратимся в древности, или прикажешь кристаллизоваться, как фенноскандийские метаморфиты?
— Вот это мне нравится: начальство устраивает себе выходной, а мы должны вкалывать!
— Нам казалось, коллега, что вы могли бы все же немного поторопиться!
Я набрал свой домашний номер, но Шарлотты не было, вероятно, она поехала к отцу. Я позвонил Ланквицу, даже если там кто-то и был, трубку не снимали. То, что мне никак не удавалось поймать Шарлотту, начинало действовать на меня угнетающе. И когда Вильде проревел своим трубным голосом:
— Прошу прощения, но мы хотели бы знать, что означает этот приказ! — я сперва только молча посмотрел на него. Потом попросил всех успокоиться и сказал:
— Это выяснится завтра, когда шеф будет в институте.
— Мне кажется, что в таком случае можно было бы позвонить профессору и домой!
— Я же не идиот, — ответил я спокойно. — Как ты думаешь, кому я только что звонил? — Эта моя фраза, как ни странно, их несколько успокоила. Но тут я добавил: — На самом деле речь может идти лишь о недоразумении.
В ответ раздались возгласы:
— Недоразумение!
— Слушайте! Вы что, шутите? Идите вы с вашим недоразумением!
— Что с тобой происходит, Киппенберг? Недоразумения бывают между шаманами, а не между учеными-естественниками, которые употребляют слова в их точном значении.
Настроение Шнайдера меня мало волновало, еще меньше — очевидное недовольство Харры. Но мои молодые сотрудники с явным одобрением встречали каждую фразу, направленную против меня; чувствовалось, что в них зреет протест. Я воспринял это как вызов.
— Может, вы позволите сообщить вам результаты моей поездки к Папсту? Или господа хотят бросить начатую работу из-за какого-то — я повторяю — недоразумения?
Теперь я снова завладел вниманием группы. Коротко я рассказал о проекте договора с Тюрингией и едва кончил, как затрещал телефон. Несколько рук одновременно потянулись к трубке, но Мерк всех опередил.
— Вычислительный центр института активных веществ слушает!