Дирк Хуземан – Фабрика романов в Париже (страница 44)
– В Лондоне преступников вешают даже зимой? – спросила Анна.
Она не могла оторвать взгляда от пенькового каната, раскачивающегося на ветру.
– Я никогда об этом не слышала, – сказала леди Элис и плотнее натянула пальто на плечи. – В мороз зеваки не приходят. А исполнение приговора должно отпугнуть как можно больше людей от совершения преступлений. С другой стороны, – леди Элис немного помолчала, – на морозе мертвецы сохраняются лучше. Тогда их могут оставить висеть дольше.
Анна повернулась к спутнице. Леди Элис нравятся мрачные шутки? Если так, то ей удалось отлично это скрыть. Лицо герцогини оставалось совершенно серьезным.
– Вперед, – сказала леди Элис и толкнула инвалидное кресло Анны к воротам тюрьмы. – А не то мы закоченеем и превратимся в замороженные трупы. Тогда все будут глазеть на нас.
На мгновение Анна задумалась: «Сначала эта английская леди хочет утопить меня в озере. Теперь она везет меня в тюрьму». Тут она почувствовала на плече руку спутницы.
– Вместе войдем, вместе и выйдем, – сказала леди Элис.
Анна потянулась к дверному молотку. Железное кольцо, свисавшее из львиного зева, было холодным на ощупь даже сквозь перчатки. Анна трижды сильно ударила им по воротам.
– Визиты к Дюма запрещены, – сказал лорд-судья Дигби.
В его служебном кабинете полуголодный огонь камина боролся с холодом. Потертый ковер на темных блестящих половицах во имя Юстиции протоптала тысяча тяжелых шагов. Рядом с громоздким письменным столом Дигби стояли полки с текстами законов. Книги на них были такими большими, что из них можно было бы соорудить пристройку для Ньюгейта. Наверху висел портрет пожилой женщины, судя по сходству с Дигби, – его матерью.
За столом поменьше лицом к стене сидел молодой человек и усердно писал в крошечной книжке. Его перо скрипело так, словно это копошились мыши.
– Но я ведь уже навещала месье Александра, – сказала Анна. – С тех пор не прошло и двух дней.
Лорд-судья поправил парик, который поспешно надел, завидев женщин.
– Ситуация изменилась, – сказал он, очевидно стараясь ответить как можно неопределенней.
У Анны зародились подозрения. Должно быть, в тюрьму приходили два жандарма из Парижа. Она пододвинула инвалидное кресло поближе к столу Дигби.
– Вы же не собираетесь выдать моего друга во Францию? – От мысли о том, что Александра увезут в Париж, где она больше не сможет ему помочь, у Анны внутри все похолодело. – Вы не можете этого допустить! – закричала она. – Нужно найти какой-то способ оставить его здесь.
Дигби выпятил нижнюю челюсть и провел рукой по щекам и подбородку, словно проверяя, удачно ли побрился. Тяжело вздохнув, он встал и вытащил из шкафа бутылку с жидкостью янтарного цвета. К непрерывному скрипу писчего пера примешался звон трех бокалов.
– Быть может, дамы пожелают выпить бренди, – сказал лорд-судья.
Не дожидаясь ответа, он на два пальца наполнил бокалы. Казалось, это придало Дигби мужества. Отдавать напиток посетительницам он не спешил. Сперва судья неожиданно обошел женщин, взмахнул бутылкой и заметил:
– По английским законам приговоренных к смерти разрешается посещать только один раз после оглашения приговора. А именно, за день до казни.
Он все еще стоял с открытым ртом, будто собираясь что-то добавить, но, видно, передумал, поставил бутылку и протянул бокал сначала Анне, а затем Элис.
Анна взяла бокал и с отвращением уставилась на его содержимое.
– Вы путаете моего друга с кем-то другим. Александр никого не убивал. Его обвиняют в краже. И даже это простое недоразумение.
– Путаница исключена, – сказал Дигби. – Я лично подписал приговор. Француза повесят. Не за кражу, а за государственную измену. Именно он опубликовал дневники королевы.
– Но он тут ни при чем.
Анна судорожно сжала бокал.
Лорд-судья склонил голову набок. Парик немного сполз.
– Вы не в том положении, чтобы подвергать сомнению решение королевского суда. Приговор вынесен. Я не смог бы помиловать этого бумагомарателя, даже если бы захотел. Это может сделать только королева.
Он залпом осушил бокал и наполнил его снова.
– Когда? – резко спросила Анна.
Дигби снова взмахнул бутылкой. Широкий рукав его красного халата развевался, а бренди плескался за стеклом.
– О, это зависит от Ее Величества. Если вы подадите прошение о помиловании сегодня…
– Когда приговор будет приведен в исполнение? – воскликнула Анна.
Ей было больно произносить эти слова.
Перо перестало скрипеть.
Лорд-судья поднял бровь.
– Через три дня.
Анна бешеным взглядом посмотрела на леди Элис.
– Мы не успеем, – сказала герцогиня.
– Согласен, – вмешался Дигби, не знавший, о чем говорят посетительницы, – времени для подачи прошения о помиловании осталось очень мало. Тем не менее вы можете попытаться. В таком случае стоит предпринять все возможное.
– Он прав, – сказала Анна Элис. – Мы должны следовать нашему плану. Нам нужно доставить Леметра во дворец. Нам нужно попасть в камеру к Александру.
Она ударила бокалом по ручке инвалидного кресла. Бренди выплеснулось и потекло по ее пальцам.
Леди Элис сморщила нос. Аристократка явно чувствовала себя оскорбленной.
– Я воздержусь от замечания о том, что мой супруг – герцог Вустерский, – сказала она, обращаясь к лорду-судье. – Но заверяю вас, что этот суд подвергнется тщательной проверке. Мой муж – член Палаты лордов. – Она набрала побольше воздуха. – Я все еще не могу в это поверить. В этих стенах герои с бокалами самовольно выносят смертные приговоры. Скажите мне, лорд-судья Дигби: вы выпиваете для храбрости, прежде чем отправить кого-нибудь на виселицу? Или вы празднуете, наслаждаясь бренди, когда приговор уже приведен в исполнение?
Дигби уставился на бутылку.
– Вы про это? Она даже не моя. Кто-то недавно ее принес. Это подарок за…
Он замолчал и поспешил убрать бутылку в шкаф. Затем он скрестил руки на груди.
– Приговор имеет законную силу, – проворчал лорд-судья. – А бренди я предлагаю только гостям.
Его взгляд предательски задержался на писаре, тщетно пытавшемся вернуться к работе.
– Отдайте мне бутылку! – Элис требовательно протянула руку. – А затем пустите нас к заключенному. Быть может, тогда я забуду о том, что видела в этом так называемом служебном кабинете.
–
Он пополз по полу камеры, пытаясь его нащупать. Этот гвоздь Александр стащил из тюремной мастерской. С тех пор все часы бодрствования он проводил, нацарапывая слова на стенах камеры. Он хотел записать все мысли, вертевшиеся в голове, пока она еще не угодила в петлю. Ему пришлось смириться с тем, что его разум занимает лишь покушение на уличного музыканта, а не роковые ночи королевы. Источником вдохновения была упрямая дама.
Две недели назад, стоя перед Розеттским камнем в Британском музее, Дюма размышлял о том, каких усилий стоило высечь на камне так много слов. Теперь он знал это сам.
Где же этот подлый гвоздь? Надо же ему было спрятаться именно сейчас – когда шарманщик должен был наконец замолчать! Руки Александра хлопали по полу. Его кольца щелкали, ударяясь о каменные плиты, еще не поросшие мхом. Ему нужно писать дальше, нужно писать, писать, писать. Только это его и спасало: лишь благодаря творчеству он еще не оцепенел от страха.
Дверь камеры со скрипом открылась, и по камере расползлась лужа света. Так вот он где! Дюма ударил по гвоздю ладонью и сжал железный карандаш в кулаке.
– К тебе посетители, – проворчал голос охранника.
Александр обернулся и прикрыл глаза от неожиданной яркости. В его поле зрения попало колесо инвалидной коляски. Графиня Анна! А он принимает посетителей на четвереньках! Писатель быстро вскочил и вытер грязь с колен.
– Александр, – сказал знакомый голос. – Я так рада, что вы здоровы. Я привела с собой подругу. Леди Элис, герцогиня Вустерская.
Навстречу ему протянулась узкая ладонь. Он взял руку и по старой привычке склонился над ней, но на этом остановился: ему не хотелось касаться веснушчатой кожи грязной бородой.
– Какая честь, – сказала посетительница. – Знаменитый Дюма. Именно так я вас и представляла.
Это что, шутка? Александр вежливо улыбнулся.
– Сейчас я совсем не похож на писателя: я больше напоминаю привидение, – сказал он, теребя остатки одежды. – Предвкушение казни не проходит даром для моего веса. Преступников здесь морят голодом, чтобы дешевые веревки не порвались, когда заключенных будут вешать. Быть может, тюремщики надеются, что я скончаюсь еще до казни.