Дирк Хуземан – Фабрика романов в Париже (страница 34)

Что же она предлагает?

– Во дворце ваши салоны хорошо известны. Многие придворные дамы уже у вас лечились. Возможно, мне удастся убедить гувернантку, что консультация маленького Берти у вас… что стоит попытаться обратиться к вам. Что скажете?

Время застыло. Леди Элис обещала предоставить ему прямой доступ к королевской семье. С помощью амулетов он сможет получить контроль сначала над юнцом, а затем и над Викторией. Она не только с удовольствием отдаст ему дневники. Она напишет для него новые.

Леметр приложил ладонь к груди. Под рубашкой на шее он носил два амулета. Под пальцами магнетизёр ощущал подвески, выступающие на коже.

– Хорошо. Я дам вам еще один шанс. Устройте все. И поторопитесь. Скажите, что я пробуду в Лондоне еще лишь несколько дней. Если гувернантка хочет воспользоваться моим искусством, ей нужно поспешить.

Кивнув, леди Элис беглым шагом покинула салон. Он слышал, как по ступенькам стучат ее туфли. Саймс что-то сказал. Входная дверь захлопнулась. Канюк был на пути к мышиной норе. «Страх, – подумал Леметр, – самый мощный стимулятор».

Глава 28. Лондон, Ньюгейтская тюрьма, декабрь 1851 года

Александр не знал, какая часть дня хуже: когда он сидел в камере в подвале Ньюгейта или когда работал в тюремной мастерской. Его распределили вить веревки. Каждое утро надзиратель отводил его в помещение с десятком других заключенных. Там Александра поставили перед кучей веревок и канатов и велели ему расплести их и намотать волокна вокруг бочек. Когда бочка была обвита в несколько слоев, другой заключенный ее выкатывал. Куда, Александр не знал, но догадывался, что товарищу по несчастью в другой мастерской приходилось вить из волокон новые веревки. Веревки, которые потом вновь предстояло расплетать ему.

Когда за окнами мастерской начинало смеркаться, надзиратели отводили заключенных обратно в камеры. В одиночной камере Александра между фундаментными стенами тюрьмы царили тьма и тишина. Ему так не хватало хоть кого-то рядом. Однако, когда утром он снова шел в мастерскую и волокна врезались в израненную плоть рук, ему не терпелось вернуться в камеру. Недовольство было его постоянным спутником. «Все лучше, чем одному», – успокаивал он себя.

Разговаривать с другими заключенными было запрещено. Их били палкой даже за шепот. Кричавшим от боли доставалось в два раза больше. Но многие заключенные все равно тихо переговаривались, когда за ними не следили. Однако Александр притворялся, что не понимает по-английски. Он уже был достаточно измучен и душой, и телом. В придачу ко всем неудобствам звучала монотонная мелодия шарманщика, которую не заглушали даже самые толстые стены.

Еще дважды приходил лорд-судья Дигби и спрашивал Александра, готов ли он наконец выдать своих сообщников. Насколько Дюма мог судить по гневному выражению лица судьи, дневники королевы Виктории по-прежнему публиковались в «Мушкетере». Он попытался объяснить Дигби, что он, Дюма, не может быть автором историй, ведь он живет в Ньюгейте. Но судью его логика не убеждала. Он заявлял, что у Дюма были приспешники, все еще работавшие на него. Чтобы выяснить правду – или то, что Дигби считал правдой, – судья сократил Александру хлебный паек и пригрозил пожизненной каторгой в австралийской колонии для заключенных.

– Вот и посмотрим, сумеет ли ваша длинная рука дотянуться до Парижа и Лондона с другого конца света, – рявкнул Дигби.

В темноте камеры Александр нащупал табакерку. Он погладил выгравированных на жести собак. Отвинтив крышку, писатель обмакнул пальцы в жалкие остатки изысканного порошка. Он хотел поднести понюшку под нос, но тут дверь в камеру распахнулась. От испуга Александр выронил табакерку. Он выкрикнул гасконское проклятие. В свете, проникавшем через дверь, Дюма увидел, как понюшка, растворившись в воде, исчезла на влажном полу камеры. Она пропала! Как и он сам. Вдруг он с уверенностью осознал: от великого писателя Александра Дюма не останется ничего, кроме кучки пыли, которая растворится в австралийском болоте лихорадки.

– К вам посетитель, – сказал надзиратель.

Александр словно и не услышал его слов. Он все еще смотрел на пятно, которое только что было последней щепоткой нюхательного табака.

– Здесь нет света, мадам, – сказал надзиратель. – Я оставлю дверь открытой, чтобы вам было хоть что- то видно. Позовите, когда захотите уйти от этого злодея. Тогда я вас заберу.

Голос, поблагодаривший мужчину, был знаком Александру. Но голос этот был из другого мира. Из другого времени.

– Александр! – позвал голос, который из всех звуков мира писатель ожидал услышать меньше всего.

– Графиня Анна? – спросил он, глядя на луч, полосой падавший через дверь в камеру.

Послышался скрип. Затем в камеру заструился запах свежевыстиранной ткани. Дюма зажмурился от света. Силуэт фигуры в инвалидном кресле походил на видение.

– Александр, – повторила она, толкая инвалидное кресло глубже в камеру, чтобы заключенному больше не приходилось жмуриться от яркого света.

Это и вправду была она. Графиня Анна фон Дорн. В новом платье и накидке из голубой шерсти. На голове у нее был капор. У нее во взгляде Александр заметил испуг.

Он пригладил волосы и попытался поправить одежду.

– Простите мне мой вид, – сказал он. Его голос осип: горло отвыкло от разговоров. – Теперь вы, наверное, и в самом деле думаете, что я преступник, – прохрипел он.

Затем он увидел, как ужас на лице графини сменился неподдельным беспокойством. Волна жалости к себе, которую он до сих пор сдерживал за плотиной самообладания, захлестнула его. Он отвернулся и зажмурился. Одна-единственная слезинка вырвалась на волю. Он вел себя как девчонка!

Снова овладев собой, Александр глубоко вдохнул.

– Что вы здесь делаете, Анна? Откуда вы узнали, что я в тюрьме? Вы же собирались вернуться в Карлсруэ. Что-то случилось?

Она улыбнулась и поправила очки.

– Счастье познания, – сказала графиня. – И хороший друг, помогший мне в последнюю секунду выбрать правильный путь. Сюда, к вам.

Она выглянула из камеры.

– Вам еще видно надзирателя? – спросила она.

Пройдя мимо нее, Александр выглянул в коридор. Мужчина ушел. Неужели графиня хотела сбежать вместе с ним из тюрьмы? Истощенный француз и немка, которая не может ходить, сбежали из Ньюгейта! Такая история достойна оказаться на передовице «Мушкетера».

Анна открыла корзину сбоку от инвалидной коляски. Из нее она достала бутылку вина, круглый пирог и кусок ветчины, завернутый в вощеную бумагу. Положив сокровища Александру на колени, она снова потянулась к корзине и выудила оттуда что-то блестящее: баночку «Доппельмопса». Упаковка была еще не разорвана. Табак совсем свежий!

Александр не знал, какому из наслаждений отдаться в первую очередь.

– Как вы пронесли все это в тюрьму? – спросил он, нюхая ветчину.

– Кто станет обыскивать женщину в инвалидном кресле? – спросила Анна.

Запах деликатеса был настолько сильным, что писатель больше не мог сдерживаться.

– Вы позволите? – спросил он, указав на копченое мясо.

– Я даже настаиваю, – ответила Анна. – К сожалению, я не взяла нож. Думаю, если бы надзиратели его нашли, к вам бы меня не пустили.

Александр впился зубами в ветчину, вырвал несколько волокон и проглотил их, не жуя. К черту Париж с красивыми женщинами: главное – и дальше обгладывать этот превосходный кусок мяса! Зубная боль пыталась помешать его наслаждению, но он наказал ее пренебрежением. Эта минута принадлежала лишь удовольствию.

– Рассказывайте! – призвал он Анну, готовясь откусить новый кусок мяса.

Анна старалась дышать неглубоко. Чудовищная вонь в камере едва не лишала ее чувств. Заключенный, которого она еле разглядела в тусклом свете, слабо напоминал Александра Дюма, прощавшегося с ней в Брюсселе. Тогда это был статный, полноватый мужчина с блестящими глазами, одетый по последней моде, а сопровождали его красивые женщины. Человек, сидевший перед ней теперь, сильно исхудал. Его слишком широкой банкирский жилет свисал над брюками. Ткань, прежде элегантного черного цвета, была серой и вся покрыта пятнами, как и его волосы и кожа.

Анна порылась в воспоминаниях. С чего начать? За это время произошло столько всего, что она могла бы говорить весь день. Наконец графиня принялась рассказывать о поездке на карете в Лёвен. Она упомянула газету, в которой Леметр приглашал людей к себе на салон в Лондоне. Это объявление стало для нее билетом в Англию. На секунду она задумалась, – быть может, пропустить события в Брюсселе? – но решила все же поделиться и ими. Александр умел сочинять истории о страданиях людей. Ему стоило узнать, что действительность порой оказывается куда более жестокой, чем он себе представлял.

Анна рассказала, как ее спонтанное решение вернуться привело ее на грань нищеты. Она упомянула русского изверга и описала страх, который испытала, поняв, что ей придется жить нищей и без инвалидной коляски на улицах бельгийской столицы. Увидев, как увлеченно Александр ее слушает, – он даже забыл о ветчине! – она вывела на сцену Олафа Шмалёра.

– Какая удивительная история! – сказал Александр. – Жаль, мне нечем ее записать.

– Это только начало, – ответила она, казалось, взволновав его этим еще больше. – На деньги Шмалёра я оплатила паром до Дувра, – продолжила Анна. – На корабле разговаривали двое мужчин. Сначала я не обращала на них внимания. Но потом ветер принес мне имя «Дюма».