Дипа Анаппара – Патруль джиннов на Фиолетовой ветке (страница 8)
– У нас в тюрьмах недостаточно места и для людей. Если еще начнем арестовывать джиннов, куда мы их посадим? – спрашивает полицейский.
Он смеется надо мной, но я не против. Я просто хочу угадать, каких слов он от меня ждет, чтобы я мог их сказать, и он бы нашел Бахадура. А еще у меня уже болит шея, оттого что я смотрю на него снизу вверх.
Полицейский скребет щеки. Мой живот урчит. Фаиз обычно помогает его унять, давая мне засахаренный фенхель из кармана, который он ворует из дхабы, где работает официантом по воскресеньям.
– Может, Бахадуру было тут скучно? – спрашивает полицейский.
Мой живот снова урчит, и я нажимаю на него, чтобы он утих.
– Его мама так сказала? – спрашиваю я. – Это она вам позвонила, да? Мы никогда не звоним в полицию.
Я сказал лишнее, но лицо у полицейского остается пустым. Он поддергивает брюки, поправляет фуражку и поворачивается, чтобы уйти.
– Через две улицы есть сапожник, – говорю я ему вслед.
Он останавливается и смотрит на меня так, как будто видит меня впервые только сейчас.
– Для ваших ботинок, – говорю я. – Очень хороший. Его зовут Сулайман, и после него ботинки будут выглядеть так, словно на них вообще нет швов, и он…
– И президент наградил его орденом Падма Шри за его службу? – спрашивает полицейский. Я не отвечаю, потому что это шутка, но не смешная.
Он отступает туда, где стоят все остальные. Кивает головой младшему констеблю: три коротких кивка, похожие на какой-то секретный сигнал, как между боулерами и филдерами в крикете. Нам с Пари и Фаизом тоже нужно придумать секретный сигнал.
– Здесь не на что смотреть, – кричит младший констебль. – Вы все, и я сейчас про всех вас, возвращайтесь по домам.
Отцы, матери и дети прячутся по домам, но коричневая коза в пятнистом свитере, в котором она выглядит частично леопардом, выходит из дома и бодает ногу младшего констебля.
– Ублюдина, – говорит он и пинает козу.
Я смеюсь. Выходит громче, чем хотелось бы.
– Чего пялишься? – спрашивает младший констебль. – На мобильник меня снимаешь?
– У меня нет телефона, – кричу я, чтобы он меня не арестовал. Я отхожу от своей бочки-укрытия, медленно, как киногерой, на которого направлен пистолет, и выворачиваю карманы брюк, чтобы он увидел, что в них лишь бита от школьной доски для игры в каррум[16], которую я забыл вернуть на место.
– Этот чокра сейчас сделает тут дело № 2, – говорит старший констебль младшему. – Пусть идет.
Я хватаю школьную сумку и бросаюсь за угол дома, у которого прятался, в переулок, такой узкий, что только дети, козы и собаки могут поместиться внутри. Здесь безопасно, хотя земля вся в козьих какашках.
Мои плечи касаются стен. Грязь попадает на форму. Ма сегодня будет очень расстроена из-за меня.
Я подбираюсь к выходу из переулка, держу ушки на макушке, чтобы уловить даже шепот, и выглядываю наружу. Младший констебль размахивает палкой, которую он, должно быть, поднял с земли.
– Все по домам! – кричит он на людей, которые все еще стоят в переулке. – Вы двое, останьтесь, – говорит он маме Бахадура и Пьянице Лалу.
Старший констебль подходит к ним поближе и что-то говорит, но я не слышу, что именно. Мама Бахадура крутит золотую цепочку на шее и пытается расстегнуть застежку. Пьяница Лалу тянется ей помочь, но мама Бахадура отталкивает его. Она любит свою золотую цепочку.
Когда несколько месяцев назад по басти пошли слухи, что у мамы Бахадура появилась цепочка из золота в двадцать четыре карата, и не подделка, как блестящие ожерелья с Призрачного Базара, Папа сказал, что она, наверное, украла ее у своей хайфай-мадам. Но мама Бахадура отвечала всем, что мадам ей ее подарила.
Ма сказала, что маме Бахадура не повезло с браком, но повезло с работой, и что у каждого человека в жизни есть то, что идет хорошо, и то, что идет плохо: хорошие или плохие дети, добрые или злые соседи, боль в костях, которую врачи могут вылечить легко или не могут вылечить вообще – так ты понимаешь, что боги по крайней мере попытались быть справедливыми. Ма сказала Папе, что пусть лучше у нее будет муж, который ее не бьет, чем цепочка из настоящего золота. Папа как будто немножко подрос после этих слов.
Теперь мама Бахадура расстегивает цепочку, кладет ее на ладонь и протягивает в сторону старшего констебля. Он отпрыгивает, как будто она попросила его потрогать огонь. Она поворачивается к Пьянице Лалу, но тот опять начинает трястись. Он ни на что не годен. Могу поспорить, она бы хотела, чтобы с ней была ее леди-босс, а не муж.
– Как я могу принять подарок от женщины? – говорит старший констебль. – Я не могу это принять, нет. – Голос у него глянцевый, как яблоки, которые продавцы натирают воском по утрам.
Мама Бахадура всасывает воздух сквозь сжатые зубы, шлепает Пьяницу Лалу по запястью и протягивает ему свою золотую цепочку. Старший констебль оглядывается, наверное, чтобы убедиться, что никто не смотрит. Поблизости только младший констебль, который рисует палкой линии на земле, Буйвол-Баба и я, но меня он не видит.
– Бахадур ки Ма, ты уверена? – спрашивает наконец Пьяница Лалу и трясет кулаком с цепочкой над ее головой.
– Все в порядке, – отвечает она. – Ничего.
– Если вы двое хотите поспорить, то делайте это у себя дома, – говорит им старший констебль. – Я здесь не для того, чтобы усмирять семейные разборки мийя с биви. Но кое-что я сделать могу, да и должен: арестовать вас за нарушение общественного порядка.
– Простите нас, сааб, – говорит Пьяница Лалу, передает золотую цепочку старшему констеблю, и тот быстро кладет ее в карман.
Полицейские из «Преступления в прямом эфире
– Ваш сын, – говорит тот, – дайте ему пару недель. Если не вернется, дайте мне знать.
– Но сааб, – говорит мама Бахадура, – ты же сказал, что начнешь искать его прямо сейчас?
– Всему свое время, – говорит старший. Затем он обращается младшему: – Отчеты сами себя не напишут. Чало, бхай, поторопись.
– От вас одни проблемы, от всех вас, – говорит младший констебль Пьянице Лалу. – Воруете электричество с путей, гоните самогон по домам, проигрываете все, что имеете. Будете продолжать бузить – муниципалитет пришлет бульдозеры, чтобы снести ваши дома.
Фатима выходит из дома после ухода полицейских, чешет Буйвола-Бабу между рогами и кормит его горсткой шпината. Я не хочу, чтобы нашу басти снесли бульдозерами. Когда я найду Бахадура, то врежу ему как следует за все эти неприятности. И он даже не станет меня останавливать, потому что в глубине души будет знать, что получает за дело.
Бахадур
Мальчик издали наблюдал, как трое закутанных в одеяла мужчин сгрудились у костра. Языки пламени с пеплом поднимались из большого металлического таза, в котором раньше возили цемент на стройке. Ладони мужчин замерли над огнем, словно совершая торжественный ритуал. Желтые искры подскакивали выше их лиц, но руки не возвращались в складки одеял.
Между этими мужчинами была некая молчаливая общность, из-за которой Бахадуру захотелось стать старше, чтобы он тоже мог присесть рядом с ними. Но он был всего лишь мальчишкой, что прятался под тележкой, от которой пахло гуавой – ее слабый аромат стекал к нему сквозь прогорклый зимний воздух.
Хозяин тележки спал на пешеходной тропинке неподалеку, тело повернуто к запертым ставням какого-то магазина и, словно труп, с головы до ног накрыто простыней, недостаточно толстой, чтобы заглушить его храп. Бахадур тщательно поискал гуаву под сложенными листами брезента и мешками на тележке, но не нашел ни одной. Ее хозяин, должно быть, ходил долго и далеко, чтобы продать все фрукты до единого.
Бахадур не мог сказать точно, как долго он наблюдал за мужчинами. Было далеко за полночь, и он знал, что должен спать, но он мерз и ему хотелось пройтись, чтобы немного согреться. Он вылез из-под тележки и обернулся, чтобы снова взглянуть на мужчин. Они что-то пили из общей бутылки: каждый делал по глотку, затем вытирал горлышко рукавом свитера, прежде чем передать бутылку дальше. Через час они будут дремать у костра, с кирпичами под головой вместо подушек, с ногами, наполовину укрытыми разложенными по переулку одеялами.
Переулки Призрачного Базара разверзались вокруг Бахадура как зияющие уста демонов. Ему не было страшно. Раньше – было: в первые ночи, когда он стал спать на улице, если мать оставалась на ночь в квартире, где работала, чтобы приглядывать за болеющим ребенком мадам или прислуживать гостям на вечеринке, которую устраивала мадам. До тех пор Бахадур видел базар только днем, когда он был полон и людей, и животных, и транспорта, и богов, призванных молитвами, доносящимися из громкоговорителей храма, сикхской гурдвары и мечети. Все запахи и звуки были настолько плотными, что просачивались сквозь него, словно он был сделан из марли.
Но в семь лет, когда он впервые прокрался на базар поздно ночью, чтобы сбежать от отца, неподвижность базара напугала его. Небо клубилось черно-синим над спутанными проводами и пыльными уличными фонарями. Рынок был в основном пуст, не считая свернувшихся тел спящих людей. Потом уши привыкли к постоянному далекому грохоту шоссе. Нос научился улавливать слабейшие запахи, задержавшиеся со дня – от гирлянд бархатцев, ломтиков папайи, что подаются с щепоткой приправы для чаата, хлебцев пури, жаренных в масле, – чтобы направлять его шаги в темных закоулках. Его глаза научились отличать бездомных собак в переулках по изгибам хвостов или форме белых пятен на коричневых или черных шкурах.