Дипа Анаппара – Патруль джиннов на Фиолетовой ветке (страница 7)

Переулок тих и пуст. Никого нет: ни дедушек, читающих газеты, ни безработных мужчин, играющих в карты, ни матерей, замачивающих одежду в старых ведрах из-под краски, ни малышей с грязными коленками, вьющихся вокруг них. Грязная посуда, кое-где наполовину вымытая, разбросана вокруг пластиковых бочек с водой, что стоят у каждой двери в нашей басти. Что-то грохочет за завесой смога. Может быть, это джинн. Меня охватывает плохое предчувствие. Хочется писать.

Слева от меня скрипит дверь. Я отпрыгиваю. Меня сейчас поймают. Но это просто женщина в сари. Пробор волос у нее в ярко-красной пасте, паста размазана по всему лицу.

– Мальчик, у тебя мозгов нет? – рычит она. – Тут у нас повсюду полицейские. Хочешь, чтобы они тебя поймали?

Я трясу головой, но в туалет уже не так хочется. Полицейские, конечно, страшные, но не такие страшные, как джинны. Я хочу спросить у женщины, почему здесь полицейские и привезли ли они с собой бульдозеры, чтобы напугать нас, и не пора ли кому-нибудь начать собирать деньги, чтобы откупиться от них, но вместо этого говорю:

– А у вас синдур по щекам размазался.

– Что подумает твоя мама? – спрашивает женщина. – Она так много работает, что у нее даже нет времени помолиться в храме, и вот, посмотрите-ка на него. Прогуливаешь уроки и развлекаешься, да? Не делай этого, мальчик. Не разочаровывай свою маму. Возвращайся в школу сейчас же. Не то однажды пожалеешь об этом. Понимаешь, о чем я?

– Понял, – говорю я. Мне не кажется, что они с Ма подруги.

– И чтоб я тебя тут больше не видела, – говорит она и закрывает дверь у меня перед носом.

Поверить не могу: из-за мамы Бахадура к нам в басти пришла полиция. Вот почему все прячутся. Я тоже должен бы спрятаться, но мне хочется разузнать, что делают полицейские. Полиция должна нам «служить» и «давать защиту», но копы, которых я вижу на Призрачном Базаре, делают все наоборот. Они пристают к лавочникам, набивают животы бесплатной едой с тележек разносчиков и предлагают тем, кто задержался с уплатой хафты, выбрать между ударом дубинкой по заднице и визитом бульдозера.

Смог на этот раз мне на руку, это хорошее укрытие. Я жмусь к обочине переулка, поближе к бочкам с водой, хотя земля возле них топкая из-за постоянного мытья посуды. Я прохожу мимо двух продавцов с тележками, накрывающих свои овощи и фрукты брезентом. Недалеко от них сидят на корточках три сапожника, черные щетинки щеток для обуви торчат из мешков на их плечах. Они готовы сделать на старт-внимание-марш при первом же намеке на неприятности.

Я не испуган, как все эти люди. И я не бесхребетный, как второй муж Шанти-Чачи. Говорят, он делает все, что ему прикажет чачи: готовит ей, стирает ее нижние юбки и развешивает их сушиться, даже когда вся улица его видит. Чачи зарабатывает акушеркой больше денег, чем ее муж, хотя у него целых две работы.

Я вижу Буйвола-Бабу на обычном месте посреди переулка и полицейского в форме цвета хаки. За копом также наблюдают: Фатима-бен, которая, наверное, переживает, что полицейский сделает что-нибудь плохое с ее буйволом, дедушки, скрестившие руки на груди, матери с младенцами на бедрах, дети, которые не ходят в школу, чтобы шить или готовить на дому, ма Бахадура и Пьяница Лалу, хотя они даже не живут на этой улице.

Я подбираюсь поближе, шныряя под бельевыми веревками, тяжелыми от мокрых рубашек и сари, чьи края касаются моих волос. Всего в двух домах от места, где все стоят, – черная бочка с водой у закрытой двери. Это идеальное укрытие. Я кладу школьную сумку, сажусь за бочкой и делаю дыхание легким, чтобы никто меня не услышал. И выглядываю одним глазом.

Полицейский пихает Буйвола-Бабу ботинками и спрашивает у Пьяницы Лалу:

– Так это правда? Это животное никогда не встает? Как же оно ест?

Может быть, полицейский думает, что Буйвол-Баба прячет Бахадура под своей грязной задницей.

Второй полицейский выходит из чьего-то дома. На нем рубашка цвета хаки с красными нашивками в форме стрел, указывающих вниз.

Только старшие констебли носят такие нашивки. Я знаю, потому что в прошлом месяце видел эпизод «Преступления в прямом эфире» про мошенника, который обманывал людей, одевшись в форму старшего констебля. Фальшивый коп даже зашел в полицейские казармы в Джайпуре попить чаю с настоящими копами и смылся с их кошельками.

– Подружился с буйволом? Неплохо, неплохо, – говорит старший констебль полицейскому, у которого нет никаких значков на рукаве, а значит, младшему. Потом старший переступает через хвост Буйвола-Бабы, чтобы встать перед мамой Бахадура.

– Ваш мальчик, у него есть проблема, как я понял, – говорит старший. – Он тугодум, да?

– Мой сын хорошо учится, – говорит мама Бахадура. Голос у нее охрип от плача и крика, но он будто светится алым, потому что внутри тлеет гнев. – Спросите в школе, они вам скажут. У него небольшие проблемы с речью, но учителя говорят, что все налаживается.

Старший констебль поджимает губы и выдыхает воздух в лицо мамы Бахадура. Она даже не вздрагивает.

– На мой взгляд, – говорит младший констебль, – лучше всего несколько дней подождать. Я видел много таких случаев. Дети сбегают, потому что хотят свободы, а потом прибегают обратно, потому что понимают, что свобода их не накормит.

– Хотя, – говорит старший, – похоже, ваш муж… ну… как бы сказать, – он бросает взгляд на Пьяницу Лалу, и тот опускает голову, – плохо обращался с вашим сыном?

Переулок заполняет колючая тишина, прерываемая кудахтаньем кур, которые сбежали из криво сплетенных проволочных клеток, и блеяньем козы из чьего-то дома.

Никто у нас в басти не хочет, чтобы Пьяница Лалу оказался в тюрьме. Но и соврать нельзя, потому что старший констебль умный. Мне это ясно, потому что он молодой, как студент колледжа, а уже старший констебль, и задает точно такие же вопросы, как хорошие копы по телевизору. Он не хочет денег от нас. Его единственная миссия – сажать плохих парней за решетку.

– Сааб, ну кто хоть раз не бил своих детей, хаан, сааб? – отвечает за Пьяницу Лалу мужчина, который стоит рядом с ним. – Это же не значит, что нужно убегать. Наши дети умнее нас. Они знают, что мы желаем им лишь добра.

Старший констебль изучает лицо мужчины, мужчина нервно смеется и смотрит в сторону: на серебристые внутренности пустых пакетиков из-под намкина на земле и на малышей, что пытаются стряхнуть руки придерживающих их мам.

Пьяница Лалу открывает рот. Слова не выходят. Затем он трясется, словно сквозь его руки и ноги проходит какой-то поток из-под земли.

Пари и Фаиз не поверят мне, когда я расскажу им про то, что сейчас наблюдаю. Просто прекрасно, что моя серая форма – хороший камуфляж в смоге.

– Ты, – кричит старший констебль, указывая на меня. – Иди сюда сейчас же.

Я ударяюсь головой о бочку, когда быстро ныряю вниз, но уже понимаю, что был недостаточно быстр. «Он скормит тебе твое собственное дерьмо», – думаю я. Я однажды слышал, как это сказал мой одноклассник Гаурав-который-ненавидит-мусульман: он рассказывал, что Четвертак делает с теми, кто переходит ему дорогу.

– Куда он делся? Где этот мальчишка?

Мой взгляд прикован к повернутой в небо белой тарелке антенны на краю жестяной крыши с другой стороны переулка. Если я буду смотреть на нее в оба глаза, по-настоящему смотреть на нее, то перестану видеть все остальное. Все исчезнет, даже этот полицейский.

Но он уже стоит рядом со мной и барабанит пальцами по крышке бочки. Снимает фуражку цвета хаки. Тугая резинка оставила красную полоску посреди его лба.

– Поглядим, как она на тебе смотрится, – говорит он, широко улыбаясь и размахивая фуражкой у меня перед носом.

Я уворачиваюсь от фуражки, которая пахнет подмышками и, возможно, тюрьмой.

– Не хочешь? – спрашивает он.

– Нет, – говорю я таким тихим голосом, что сам себя не слышу. Полицейский возвращает фуражку на голову, но не натягивает ее на лоб. Потом соскребает грязь с черных кожаных ботинок о кирпич. Подошва его левого ботинка еле держится, швы хлипкие, как нитки слюны. Его ботинки такие же рваные, как мои старые.

– Сегодня нет школы? – спрашивает он.

Я не кашлял, поэтому говорю:

– Дизентерия. Учитель отправил меня домой.

– О-оу, – говорит полицейский. – Съел что нельзя, да? Мама невкусно готовит?

– Нет, вкусно, очень вкусно.

Сегодня все идет не так, и все из-за Бахадура.

– Мальчик, которого мы ищем, – говорит он, – знаешь его? Он учится в твоей школе?

– В моем классе.

– Он говорил что-нибудь про побег?

– Бахадур не может говорить. Заикается он, понятно? Он не может произносить слова, как остальные дети.

– А как же его отец? – Старший констебль понижает голос. – Этот мальчик говорил что-нибудь о том, что отец избивает его?

– Может быть, из-за этого Бахадур и сбежал. Но Фаиз думает, что его украли джинны.

– Джинны?

– Фаиз говорит, что джиннов создал Аллах. Есть добрые и злые джинны, как есть добрые и злые люди. Бахадура мог украсть злой джинн.

– Фаиз – это твой друг?

– Да.

Я чувствую себя немного виноватым из-за того, что ябедничаю старшему констеблю, но я ведь помогаю ему в расследовании. То, что я расскажу, окажется важной зацепкой, которая поможет ему раскрыть дело. И тогда какой-нибудь ребенок-актер сыграет меня в эпизоде «Полицейского патруля». Его назовут «Таинственное исчезновение невинного мальчика из трущоб – Часть 1» или «В поисках пропавшего заики: Душераздирающая сага о жизни в трущобах». У эпизодов «Полицейского патруля» всегда потрясающе названия.