Дипа Анаппара – Патруль джиннов на Фиолетовой ветке (страница 52)
Полицейские надевают наручники на Варуна с женой и говорят, что повезут их на свалку.
– Он покажет нам, что еще там спрятал, – объясняет нам один из полицейских. – Раз детей в его доме нет и он, кажется, оставил сувениры от каждого из похищенных, есть только одно логичное объяснение тому, что он с ними делал.
– Что, по их мнению, они там найдут? – спрашивает гладильщик-валла у моего Папы, когда мы следуем за процессией полицейских. – Наших детей там нет.
Он знает, что они ищут; мы все знаем. Мы слышим вопросы, которые полиция задает Варуну и его жене.
– Вы разрезали их на куски и бросили в мусор?
– Оставили их на съедение собакам и свиньям?
– Скажи мне, ублюдок. Я заставлю тебя говорить.
Люди выходят из своих магазинов посмотреть на нас. «Что здесь происходит?» – спрашивают они. Мусульманские лавочники комкают тюбетейки в шарики и отворачиваются от нас.
– Руну-Диди жива, – говорю я Папе.
Должно быть, Варун где-то спрятал Диди: может, на какой-нибудь заброшенной фабрике или складе. Торговец людьми продает тех, кого похитил, а не убивает их. Кому Варун продал Диди? Или Варун – это джинн, что принял форму человека?
Папа прорывается вперед и хватает Варуна за локоть.
– Моя дочь, Руну, где она?
Кровь стекает по разбитому лицу Варуна на его свитер. Он смотрит на Папу заплывшими глазами и ухмыляется.
На свалке полицейские вновь расспрашивают Бутылку-Бадшаха и детей-мусорщиков. Синяя пластиковая коробка теперь в руках полицейских; никто из них не надел перчатки.
– Откуда это у вашего мужа? – спрашивает женщина-коп у жены Варуна.
«Мы не имеем к этому никакого отношения», – отвечает та.
– Где вы их похоронили? – спрашивает другой полицейский.
«Нигде, мы ничего не знаем», – отвечает та.
Прадхан держится подальше от мусора, и, кажется, боится запачкать свою курту-пижаму. Он делает звонки, один за одним. Четвертак переправляет сообщения от него к полицейским и обратно.
Я не понимаю, почему они тратят время впустую. У меня чувство, что голова сейчас лопнет. Я говорю с мальчиком-мусорщиком, проходящим мимо.
– Пропавшие дети лежат в мусоре? – спрашиваю я.
– Разве бы мы не рассказали кому-нибудь, если бы они там были? – говорит он.
На свалку, тарахтя двигателем, въезжает полицейский джип. За ним следует желтый экскаватор и полицейский фургон с проволочной сеткой, защищающей окна. Еще больше полицейских, мужчин и женщин, чем я когда-либо видел раньше, вылезают из машин и топают сквозь мусор. С дверей джипа пропали буквы «P» и «
– Позвони отцу Чандни, – кричит один мужчина на другого. – Он должен быть на работе. Он просил позвонить ему, если у нас будут какие-нибудь новости.
– Сам звони, – говорит второй. – У меня нет его номера.
Полиция образует оцепление вокруг той части свалки, где дети-мусорщики обнаружили коробку. Варуна и его жену поместили в центр. К кордону движется экскаватор, его гусеницы сплющивают мусор, впереди болтается длинный ковш.
Мужчины и женщины из нашей басти идут следом за экскаватором. Полицейские щелкают пальцами, и цокают языками, и приказывают всем вернуться обратно.
Пожилая женщина бросает горсть почерневших овощных очистков в констебля, на рубашке которого нет нашивок со стрелами. Вскоре и все остальные швыряются в полицейских тем, что могут подобрать с земли: галькой, камнями, пластиковыми обертками, скомканными газетами, клочками одежды, тетрапаками.
– Предатели, – кричат люди. – Детоубийцы. Душегубы.
Камень ударяет в колено старшего констебля, и он прыгает на одной ноге. Мне хочется, чтобы нога была сломана.
– Остановитесь, остановитесь, – умоляет всех Четвертак. – Они здесь, чтобы делать свою работу. Позвольте им работать.
Старший констебль хромает сквозь мусор к джипу.
– Если сделаете это еще хоть раз, мы уедем. И заберем бульдозер, – кричит он.
Его крик останавливает поток камней. Две девчонки-мусорщицы делят грязную морковку, хихикая после каждого укуса. Звук бульдозера разгоняет свиней.
Бутылка-Бадшах ходит взад-вперед, осматривая свое королевство, веля своим ребятам не копаться в мусоре перед носом полиции.
– Не то окажетесь в детском доме, – предупреждает он.
Мы ждем, и ждем, и ждем – я, и Папа, и Ма. Мы плачем по очереди. Сначала плачу я, потом Ма, а потом Папа.
– Мои мальчики и девочки – настоящие герои, – говорит Бутылка-Бадшах мужчине из нашего патруля. – Если бы не они, этого преступника никогда бы не поймали. Я всем это говорю, потому что к завтрашнему дню про моих ребят все забудут, а «Хинду Самадж» присвоит заслуги себе.
Бадшах замечает меня между Ма и Папой и протягивает свою руку в золе, чтобы потрепать меня по волосам. Я кутаюсь в мамино сари и свитер на пуговицах, который она носит поверх него.
– Не волнуйся, дочка, – говорит Бутылка-Бадшах моей Ма. – Полиция задает правильные вопросы. Наконец-то.
Женщина-полицейский в рубашке и брюках цвета хаки, держа дубинку в одной руке и фуражку в другой, подходит поговорить с Ма о Руну-Диди.
– Вы даже не открыли дело, – говорит Ма. – Вот почему люди так злы.
– Я c чауки, с полицейского поста, – говорит женщина-полицейский. – Он подчиняется большому полицейскому участку, и мы не можем указывать людям из участка, что делать.
Женщина-полицейский похлопывает Ма по локтю. Кажется, им обеим неловко.
Проходит час или около того, я точно не знаю. Бульдозер продолжает передвигать мусор туда-сюда. Они ничего не нашли. Я не понимаю, какая эта новость: хорошая или плохая. Те из ожидающих, чьи семьи невредимы и у которых никто не пропал, болтают вокруг нас, строя из себя детективов.
Я не могу больше слушать этих людей. Ма тоже не может больше терпеть. Она встает и мчится к Варуну. Я бегу за Ма, Папа тоже. Руну-Диди добежала бы в четыре раза быстрее нас.
Мусор вокруг шипит и чем-то брызжет, когда мы бежим по нему, кусает наши стопы, пытается сбить нас с ног. Две коровы бредут от нас прочь.
Мы добираемся до оцепления.
– Попросите этого человека сказать мне, где моя дочь, – кричит Ма.
Женщина-полицейский, которая сказала, что она с чауки, стоит перед Ма, ее ладонь в дюйме от маминого лица.
– Потерпите, – говорит она. Она не позволяет Ма двинуться дальше.
Взволнованно лают собаки. Самосы здесь нет, наверное, он сейчас под тележкой самосы возле чайной Дуттарама. Варун качается, словно пьяный, темная кровь выступает вокруг его рассеченной брови. Его жена плачет.
Ковш бульдозера снова ворошит мусор. На поверхность выныривает черный пластиковый пакет.
– Что это? – кричит голос рядом с моей Ма. Это папа Аанчал.
Полицейский поднимает грязный пакет голыми руками, развязывает его и переворачивает вверх дном. Из него вываливается куча дисков со старыми индийскими фильмами.
– Что ты сделал с моей Аанчал, зверь? – кричит папа Аанчал.
Глаза Варуна полузакрыты. Его подбородок опускается на грудь. Полицейский подталкивает его дубинкой. Он встает ровно.
Уже давно перевалило за полдень, но сорок восемь часов все еще не прошли. Бутылка-Бадшах просит своих детей-мусорщиков разложить на земле мешки, чтобы мы могли сесть. Я знаю, что Руну-Диди здесь нет, но Варуну известно, где она, и может быть, если он с изрезанной камнями кожей простоит посреди свалки достаточно долго, то правда вырвется из его рта.
Приходят мама и папа Чандни. Люди окружают их, как коршуны.
Прадхана тут больше нет. Я не видел, как он ушел. Четвертак остался за главного. Его банда приносит ему с Призрачного Базара пластиковые пакеты с едой.
Приходят Пари с мамой, которая, должно быть, пораньше ушла с работы, чтобы забрать Пари из школы. Фаиза с ней нет.
– Мы слышали, – говорит Пари. Ее мама всхлипывает.
Я двигаюсь, освобождая Пари место на грязно-белом мешке. Она садится, прижавшись своим плечом к моему, и кладет свою руку в мою.
– Как прошел твой экзамен? – спрашиваю я.
– Нормально, – отвечает она.