Дипа Анаппара – Патруль джиннов на Фиолетовой ветке (страница 34)
– Папа…
– Руну, слушай внимательно. Это и к тебе относится. Отныне ты больше не бегаешь после школы, поняла?
– Но… мои… районные… Я…
– Будешь приводить Джая из школы и сидеть с ним дома. Води его на поводке, если придется.
– Тренер меня убьет, – говорит Диди.
– Он что, тренирует команду Индии по крикету? – спрашивает папа. – Он просто неудачник, который ведет физкультуру.
– Районная эстафета – это серьезно, Папа. Тренер хочет, чтобы мы тренировались каждый день, даже по воскресеньям.
Лук пахнет горелым, потому что Ма не следила за сковородкой. Я раздумываю, как мне ускользнуть в чайную Дуттарама послезавтра.
– Папа, детей воруют только по ночам, – говорю я. – Мы с Диди всегда дома до темноты.
– Да, это правда, – говорит Диди, ее глаза горят от слез. – Папа…
– Я не хочу слышать ни слова, Руну. И Джай, ты хорошенько получишь от меня, если я узнаю, что ты бродишь по базару один. Не думай, что не узнаю.
Словно лев в клетке, Руну-Диди
ходит взад-вперед по нашему дому воскресным утром, ее свежевымытые волосы летают у лица, как грива.
– Невероятно, – говорит она.
– Папа сошел с ума, – говорю я.
Я опаздываю в чайную, и Дуттарам, наверное, уже отдал мою работу кому-нибудь другому. Я знаю, что мне влетит от Ма и Папы, если они узнают, что я нарушаю их правило не-бродить-по-Призрачному-Базару, но взбучка будет намного хуже, если они обнаружат, что тюбик из-под «Парашюта» наполовину пуст, а я вор. Не хочу быть вором. Я детектив. Джасус Джай, хороший парень.
– Мне нельзя пропускать сегодняшнюю тренировку, – говорит Диди. – И так вчера пришлось уйти раньше. Если так пойдет и дальше, Тренер возьмет на мое место эту тупицу Харини. Она и вполовину не такая быстрая, как я, но Тренер с ее отцом – лучшие друзья.
– Диди, а почему бы тебе не сходить на тренировку? Я не расскажу маме и папе.
– А ты, значит, будешь болтаться один по базару?
– Я просто хочу сходить к Пари. Мы с Пари позанимаемся вместе, я обещаю. Немного посмотрим телевизор, но и заниматься тоже будем.
Диди обдумывает мои слова, расхаживая туда-сюда, пол дрожит.
– Тех, кого украли, украли ночью, – она повторяет то, что я сказал Папе. – Мы окажемся дома раньше.
Я молчу о том, что она копирует мои слова.
– Тупица Харини не должна занять твое место, – вместо этого говорю я.
– Но мама Пари позвонит нашей и расскажет ей, что мы делаем.
– Ma Пари работает по воскресеньям, как и наша. А ее папа ездит на другой берег реки каждое воскресенье, чтобы встретиться со своими мамой и папой.
– Они позволяют Пари оставаться дома одной?
– Они отвозят ее в читальный центр, если он открыт. Но сегодня она будет дома.
Я не лгу. Пари мне рассказала.
Диди отправляет меня сидеть на пороге, чтобы она могла переодеться в спортивную форму. Мне позволено зайти обратно, когда она одета. Она завязывает волосы в хвостик белой резинкой, что Ма никогда бы не позволила. Если завязывать волосы, пока они еще влажные, то в них заведутся всякие уродливые штуки, похожие на фрукты, и их нельзя будет выковырять или сделать что-то еще. Придется обрить голову. Так Ма говорит.
Я уже одет в привычные штаны и две футболки. Поверх футболок я еще надеваю красный свитер. Потом мы проверяем, чтобы Шанти-Чачи и ее мужа не было на улице, и убегаем.
К счастью, Пари сидит у входной двери и учит уроки.
– Можешь, пожалуйста, поручиться, что этот идиот будет сидеть дома с тобой? – спрашивает Диди у Пари и, положив руку мне на затылок, толкает меня вперед. – Ему нельзя никуда уходить. Особенно на Призрачный Базар. – Ее голос звучит иначе; на меня Диди визжит, но с Пари она разговаривает вежливо, как со взрослой.
– Поклянись Богом, что не будешь делать ничего бесячего, Джай, – говорит Пари.
Я касаюсь кончика носа верхней губой, чтобы стать похожим на хрюшку. Потом говорю:
– Клянусь Богом. – Бог знает, что я это понарошку.
Диди убегает.
– Мне нужно на базар, – говорю я.
– Но ты же обещал, – говорит Пари, – всего две секунды назад. Не боишься, что Бог тебя накажет?
– Да я только куплю гулаб-джамунов. Бог поймет.
– Откуда у тебя деньги на гулаб-джамуны? Просто посиди тут тихонько.
Я устал от людей, которые говорят мне, что делать, а что не делать.
– Фаиз нашел мне работу на Призрачном Базаре, – раскалываюсь я.
– Чего?
– Я должен вернуть деньги, которые Диди дала мне, чтобы мы съездили по Фиолетовой ветке.
– Она хочет их обратно?
– Она не просила, но я хочу вернуть их. Это будет сюрприз. Она не знает, что я работаю. Тебе нельзя никому рассказывать.
– Ты слишком много врешь. Про все.
– На себя посмотри.
Пари ждет, пока чача-соседка не повернется спиной, и тогда мы бежим спринт до Призрачного Базара. Он как всегда многолюден. Самая большая толпа – около магазина, в котором продаются маленькие Санта-Клаусы и плюшевые мишки в круглых шапочках с оборками по краям.
Дуттарам кидает на меня взгляд и говорит:
– Где ты шлялся? Половина зарплаты сегодня. Это все, что ты получишь.
– Нельзя нанимать детей на работу, – шепчет мне Пари.
– Просто иди, – говорю я.
Она закатывает глаза на Самосу, который вылизывает свои причиндалы под тележкой с самосами. Он так делает, чтобы опозорить меня перед Пари.
– Возвращайся раньше, чем вернется твоя диди, – говорит Пари. Она любит правила, но понимает, почему иногда их нужно нарушать.
Дуттарам просит меня купить корицу в киоске неподалеку, потому что его запасы кончились.
– От этого зимнего холода у всех запоры, – говорит он. – Вот и пьют чай для послабления.
– Исабгол[47] помогает лучше, – говорю я.
– Не вздумай ходить и рассказывать об этом людям, – предупреждает Дуттарам.
Я приношу ему связку палочек корицы. Потом слушаю новости басти, что всегда летают по чайной. Сегодняшние новости колючие от страха. Люди говорят, что им страшно оставлять детей одних. Oни обвиняют полицию, которая попросила у родителей Чандни взятку вместо того, чтобы принять заявление. Некоторые люди хотят организовать протест против полиции, другие говорят, что это может закончиться бульдозерами, которые придут разрушить наши дома. Один из мужчин говорит, что прадхан и его партия «Хинду Самадж» планируют демонстрацию. Воруют только детей индусов: следовательно, похищения – дело рук мусульман. Другой мужчина говорит, что парень Аанчал – индус; эта свежая новость, должно быть, пришла от Наины, или от ее любопытной осветленной клиентки. Впрочем, это не мешает людям продолжать обвинять мусульман.
Большинство клиентов Дуттарама – индусы. Они говорят, что у мусульман слишком много детей и они плохо обращаются со своими женщинами. Наконец, они говорят, нельзя доверять тем, кто пишет справа налево, как мусульмане на своем
Никто не говорит, что Чандни сбежала: она слишком маленькая, чтобы уйти куда-нибудь одной. Это означает, что в нашей басти и правда завелся настоящий похититель, может быть, даже не один, и у нас даже нет Психа, который бы нас спас.
Где-то ближе к вечеру Дуттарам протягивает мне полный чайник с толстой тряпкой, обернутой вокруг ручки, и стаканами, сложенными один в другой. Он говорит, чтобы я отнес их покупателям в ювелирный магазин в соседнем переулке; ему часто звонят на мобильный и заказывают чай навынос. Я иду и думаю о том, насколько лучше мне теперь удается таскать чай и не обливаться, когда натыкаюсь взглядом на Руну-Диди, и она тоже замечает меня, прежде чем я успеваю спрятаться. Диди срезала дорогу домой через базар. Какой я удачливый.
Она так удивлена, что не может вымолвить ни слова. Ее глаза вращаются, как у совы, рот открывается и закрывается, но не издает ни звука, и, кажется, на секунду замирает даже пот, стекающий по ее лицу, оттого что она вечно везде бегает, а не ходит.