Дипа Анаппара – Патруль джиннов на Фиолетовой ветке (страница 22)

Никто не разбогател. Мы были нищими тогда, и мы остались нищими сейчас. После смерти дочери Рани-с-Перекрестка прожила год, или, может, два года. Когда твоя жизнь проходит без крыши над головой, как наша, и нет ничего, что отмечало бы течение времени, кроме погоды – а погода в основном одинаковая год от года: иногда может стать чуть-чуть слишком жарко или чуть-чуть слишком холодно, – становится сложно сказать наверняка. Мы даже не знаем, когда мы родились.

Полиция отправила фургон забрать труп Рани-с-Перекрестка. Мы слышали, что в морге ее разрезали на части, как ее дочь, и сожгли в крематории у реки. Хотя бы это они сделали для нее: смотрели, как потрескивает и щелкает дерево, как пламя обгладывает бедную женщину дочиста. Мы думали, она наконец обрела покой.

Мы видим, вам трудно это слушать. Эта история не из тех, что родители рассказывают детям перед сном. Но вы ее слышите – и это хорошо. Нужно знать, каков в действительности наш мир.

– Если ты закончил свою лекцию…

– Конечно, приношу извинения снова.

Несколько месяцев после ее смерти мы почти ничего не слышали о Рани-с-Перекрестка, ну а потом мы слышали о ней постоянно.

У перекрестка, на котором она стояла чаще всего, была гробница с куполом, выщербленным от дождя и дыма и голубиного дерьма; ее основание проросло колючими кустарниками, названий которых никто не знал. Люди говорят, что, пока она была жива, Рани-с-Перекрестка ходила к этой гробнице, чтобы отдохнуть от проклинания мужчин на шоссе, когда подгибающиеся ноги не могли ее больше держать.

После ее смерти любовники из других частей города, которые раньше часто пропадали в этой гробнице целыми днями, больше не могли провести в ней и половины вечера. Что-то в воздухе мешало им, говорили мужчины. Их звали голоса. Запахи возвращали к моментам, когда они грешили: к флаконам духов, разбитым в гневе, к зловонной смоле в перевернутых блюдах с масурдалом[33], к куркуме в теплом молоке, что их жены давали им в ночи, когда они чувствовали начало простуды или жара, – и вот они здесь, с женщинами, которые им не жены. В воздухе была странная энергия, как за секунду до того, как кулак соприкоснется со щекой.

Их подозрения подтвердились одним ноябрьским вечером, когда темнота опускается быстро, как это бывает зимой. Небо было черным, хотя все еще золотилось оранжевым на западе, где немного задержалась память о последних лучах солнца. В домах отцы вытягивали ноги перед телевизором, подносили к губам стаканы с виски или чаем, а матери нарезали стручки окры[34], чтобы хватило на ужин и на обед следующего дня.

На перекрестке машина с группой молодых людей замедлила ход, проезжая мимо одинокой девушки. Они спросили, не нужно ли ее подбросить, и не поехали дальше, когда девушка ответила «нет». Девушка прижала сумочку к груди, позвонила подруге по мобильному и сказала: «Ничего такого, йаар, просто тут какие-то мужчины устраивают бак-бак, вот я и позвонила». Возможно, подруга осталась на линии. Возможно, подруга сказала: «Я пришлю полицию», – и отключилась, чтобы позвонить по бесплатному номеру горячей линии «Женщина-в-беде», которую полиция рекламирует в газетах, но там никто ей не ответил.

Дупатта девушки волочилась по земле. Она не стала ее поправлять – что, если крошечное движение кисти, один-единственный проблеск голой кожи на ее руке спровоцирует мужчин на атаку?

Может, она уже чувствовала запах лосьона после бритья от ближайшего к ней мужчины, видела, как аккуратно пряди его волос уложены густым гелем, чтобы ветерок не испортил прическу. Может, она подумала об экзаменах, которые не успела сдать, о парне, за которого не успела выйти замуж, о квартире, которая никогда не будет записана на ее имя, и детях, которых у нее никогда не будет.

Может, она вспомнила Рани-с-Перекрестка и спросила себя, встанет ли ее собственная мама на развязке под обжигающим солнцем и зимним дождем. Кто же тогда присмотрит за ее младшим братом и сестрой, кто напомнит отцу, чтобы он вовремя принимал лекарства от давления?

И тут она услышала пощечину, ладонью, в каждой из пяти пальцев которой была заключена сила грома. Мужчина с уложенными волосами вскрикнул. Его щека покраснела. Дворники заметались по лобовому стеклу. Вмятина в форме гигантской ладони появилась на крыше. Водитель нажал на газ, но машина не двигалась вперед; ее колеса вращались и вращались, словно автомобиль застрял в грязи.

Кто-то все продолжал избивать мужчин. Невидимые пальцы душили их глотки. Кровь лилась из их ртов, а слезы и сопли стекали по лицам.

«Прости, – кричали они девушке. – Останови это. Пожалуйста, прости».

Колеса дернулись вперед. Девушка, все еще дрожа, смотрела, как исчезают огни габаритов. Потом она убежала домой.

Много позже, когда она осознала чудовищность того, что с ней произошло, она рассказала подругам, как Рани-с-Перекрестка спасла ее. Ее подруги рассказали своим подругам, кто-то из них говорил об этом рядом с лавочником, а тот рассказал чай-валле, а чай-валла рассказал тому, кого знаем мы.

Рани-с-Перекрестка следует поклоняться как богине, как Дурге-Мате, но почти все боятся ее. Иногда по ночам вы можете услышать ее плач, а днем, когда солнце освещает стену гробницы под определенным углом, можете увидеть следы, оставленные ее слезами. Немногие люди посещают ту гробницу – разве что мальчишки, которые хотят сфотографироваться перед ней, чтобы произвести впечатление на друзей.

Но порой какая-нибудь девушка из этого города, может, живущая через реку или тут, в басти, чувствует страх, что знаком каждой девушке этой страны, идущей в одиночестве по пустынной дороге. Этот страх может возникнуть от грохота мотоциклетных двигателей позади, или от вида волосатой руки, высунувшейся из окна джипа, чтобы затащить ее внутрь, или от вони мужского пота. И она вспоминает о Рани-с-Перекрестка, и дух Рани приходит защитить ее. Мужчинам будет преподан урок.

Рани-с-Перекрестка – не сказка. Она живет…

Ты имеешь в виду, ее дух живет.

Она живет, потому что до сих пор ищет убийц своей дочери. И если бы могла, она сказала бы каждой женщине, каждой девочке в этом городе: «Не бойся. Подумай обо мне, и я окажусь рядом с тобой».

Мы надеемся, что вам никогда не придется ее звать, но если, не дай бог, такой момент наступит, мы вам обещаем, она поможет.

Эта история – талисман. Держите ее у сердца.

Разве это не хорошая история? Она же вам понравилась, даже если и была иногда немножко слишком жестокой. Но теперь у нас в горле пересохло от таких долгих разговоров. Как насчет того, чтобы купить нам стакан чая, возможно, со взбитыми сливками? И тарелочкой самосы[35]? Самосы Призрачного Базара славятся даже в городе. Мы поделимся. Мы не против, правда, джаан?

Три недели назад я был простым школьником, но

теперь я детектив, а еще – бой в чайной. Я занят-занят, но Фаиз говорит, что работает намного больше меня. Это потому, что я работаю в чайной Дуттарама только по воскресеньям, как сегодня. Но это все равно тяжелая работа. Требуется целая вечность, чтобы отмыть хотя бы одну из кастрюль Дуттарама. Их днища липкие от пригоревшего чая, и специй, и сахара. Нужно тереть и тереть, и кончики пальцев синеют от ледяной воды, и ноги болят от мытья посуды на корточках.

Фаиз сказал, что мышцы привыкнут к этому. Сегодня только второе воскресенье, как я работаю в чайной. Еще Фаиз говорит, что мне нельзя ныть оттого, что у меня что-то немножко болит, потому что я вор, а воры заслуживают наказания. Я не могу велеть ему заткнуться, потому что он помог мне попасть к Дуттараму. Он поклялся своим аббу не рассказывать Пари и никому другому о том, что я украл деньги из тюбика Ма из-под масла «Парашют», и о моей новой работе. Его аббу уже давно мертв, но Фаиз до сих пор его боится, поэтому я знаю: мой секрет в безопасности.

Я заканчиваю чистить кастрюлю, но Дуттарам жестами велит мне не вставать и протягивает грязное чайное ситечко и стаканы. Его чайная – просто палатка на колесиках в переулке Призрачного Базара, но его чай пахнет так сильно, что привлекает и портного, который шьет блузки для жены директора школы, и покупателей, которые торгуются из-за цены на листья шамбалы, и мясников с другого конца базара, у которых всегда брызги крови на веках и розовая плоть животных под ногтями.

Если бы Пари меня сейчас увидела, то сказала бы, что Индия никогда и не станет страной мирового класса, как Америка или Англия. В этих странах незаконно использовать детский труд. У нас это тоже незаконно, но все нарушают правила. Иногда Пари угрожает сообщить в полицию о людях, которые используют Фаиза, но она этого не сделает, потому что тогда Фаиз будет экдум-зол.

Я рад, что у меня есть эта работа. Я вернул в тюбик из-под Парашюта 200 рупий, которые не потратил в тот день, когда ездил с Пари по Фиолетовой ветке. Это был лучший день, мы попали в настоящее приключение, но, если я быстренько не заработаю еще 200 рупий, Ма узнает, что я взял ее деньги «на крайний случай». Я рассчитал, что верну их, поработав в чайной пять воскресений, но в прошлое воскресенье, мой первый рабочий день, Дуттарам заплатил мне двадцать рупий вместо сорока, как обещал. Он сказал, что я разбил слишком много стаканов. Я думаю, он просто жадина.