Дипа Анаппара – Патруль джиннов на Фиолетовой ветке (страница 21)

– Просто дайте нам столько, сколько считаете правильным, – говорит Гуру.

Интересно, что будет, если мы не заплатим. Мы могли бы добежать до вокзала сами: нам потребовалось меньше десяти минут, чтобы добраться сюда. Гуру ничего не может нам сделать, пока цирюльник и его клиент рядом.

– У нас денег хватит только на то, чтобы добраться домой, – тихо говорит Пари. Мне кажется, Гуру больше не ее лучший друг.

– Нет даже лишних пяти рупий? – спрашивает Лакей № 1.

– Не берите в голову, – говорит Гуру. Он нюхает марлю вокруг запястья, словно жасминовую гирлянду. – Мы привели вас сюда, чтобы вы узнали про Психа. У вас в басти тоже должен быть кто-то вроде него. Вам нужно найти этого призрака и попросить его помочь вам.

Гуру сидит перед нами на картонке, скрестив ноги и сложив руки на коленях, ладони повернуты вниз, как будто в одной из поз йоги Руну-Диди.

– Еще несколько лет назад вы могли посетить место, где Псих жил раньше, но теперь оно превратилось в парикмахерскую, – говорит Лакей № 1.

– Что это за имя – Псих? – спрашиваю я. Фаизу бы тоже было это интересно.

– При жизни Псих, – начинает Гуру, – был боссом восемнадцати или двадцати ребят, и…

Два

Эта история спасет твою жизнь

Мы зовем ее Рани-с-Перекрестка, но когда она была матерью…

В смысле – когда она была матерью? Ты не перестаешь быть матерью оттого, что твои дети мертвы.

Ну что ты натворил. Выболтал конец истории.

Разве это конец? Не сердись на меня, баба. Просто начни сначала.

А откуда еще мне начинать? Может, тебе стоит самому рассказать. Ты теперь, кажется, стал экспертом во всех этих вещах.

Аррей, мери джаан, не сердись. Я больше не буду тебя перебивать. Мы ждем. Мы хотим услышать, как рассказываешь ты. Именно ты.

Мы зовем ее Рани-с-Перекрестка, но когда она была матерью, – нет, звучит не так.

Джаан, ты раньше никогда так не рассказывал эту историю. Но раньше ты ее и не рассказывал без стаканчика чего-нибудь крепкого и темного, чтобы сперва смочить горло.

Давайте я попробую еще раз.

Говорят, ее настоящее имя было Мамта, но мы знали ее только как Рани-с-Перекрестка. Она стояла на развязках шоссе, как пугало, которое кто-то стащил с рисового поля и поставил под светофором для смеха. Ее тонкие руки были раскинуты как крылья Птицы Джатаю, а из ее рта сыпались проклятья, словно смерчи, разбивающие лобовые стекла.

Смерчи! Я был там, прямо за твоей коляской, и не видал никаких смерчей, но ты так хорошо рассказываешь, что я хочу тебе верить.

Заткнись.

Когда мы впервые увидели Рани-с-Перекрестка, то подумали, что она изобрела новый способ просить подаяние, и позавидовали ей. Люди нажимали на кнопки, опускающие окна их машин, фотографировали ее на телефоны, и смеялись, и пригибались, когда она посылала в них струи слюны, словно их лица были сточными канавами. Но они смотрели на нее.

И это было чудо.

Видите ли, ни у кого больше нет времени посмотреть на нас, убогих, пожалеть наши лица, изуродованные временем и голодом, наши перевязанные ноги, которые кончаются под коленями, сопливых младенцев, которых мы держим в руках, как букеты цветов. Нас двое, мы просим у людей подаяния через громкоговоритель, вот до чего дошло: посмотрите, вот он, прикреплен к моей коляске – но как громко бы мы ни молили, иногда кажется, что мир оглох.

Мы идем на отчаянные меры, чтобы привлечь внимание людей. Пробираемся сквозь трафик и стучим по капотам, окунаем лица в прохладные стекла автомобилей, словно они сделаны из воды, наши слезы текут по ним – и мы надеемся, что ребенок внутри, смотрящий мультик у себя в гаджете, поднимет взгляд и воскликнет: «Мама, посмотри на этого человека. Давай купим ему мороженое».

Говорим вам, мы в отчаянии.

В старые времена нищие ходили от двери к двери, гремели засовами на воротах и спрашивали: «Ма, нет ли у тебя сегодня чего-нибудь для меня?» – и люди давали им черствые роти, оставшиеся с ужина, или старую курту, которую хотели пустить на тряпки и вытирать ими кухонный стол, или монетки, если их сын получил хорошие оценки на экзаменах или если они нашли дочери богатого жениха. Но теперь те, у кого достаточно денег, чтобы накормить нас, живут в закрытых комплексах, за стенами высотой в два наших роста, со знаками, которые говорят: «ОСТОРОЖНО, ЗЛАЯ СОБАКА», или «ДАЖЕ НЕ ДУМАЙТЕ ПАРКОВАТЬСЯ ЗДЕСЬ», или «НЕ ПАРКОВАТЬСЯ, НЕ ТО БУДУТ СПУЩЕНЫ ШИНЫ». Их особняки охраняют сторожи, которые зимой по утрам сидят на пластиковых стульях перед воротами, чтобы солнце прогревало их кости.

Это лекция про нищих? Что насчет Рани-с-Перекрестка?

Ты перебиваешь. Опять.

Тысяча извинений.

Мы думали, что Рани-с-Перекрестка – нищенка, как мы, пока кто-то не рассказал нам, что это не так. Выпрямившись, она стояла в своем зеленом сари с белыми полосками, и мы видели, как его края со временем распадаются, а цвета темнеют в море выхлопных газов. Часть ее волос была белоснежной, как свет богов, часть – черной, как тьма. Она говорила ясно и громко, растягивая каждое из бранных слов, чтобы между «твою» и «мать» или «сукин» и «сын» возникала зловещая пауза – по правде говоря, слова, что она использовала, были гораздо грубее, но повторять их здесь было бы неуместно, да и не нужно.

Но они же смешные.

Не сейчас.

Продолжай, пожалуйста. Не обращай внимания на бред этого идиота.

Рани-с-Перекрестка не заботилась об этикете – порой поднимала сари и нижнюю юбку, стягивала нижнее белье и делала свои дела прямо на дороге, а те, кого это возмущало, вызывали полицию. Сколько раз ее арестовывали и освобождали, кто знает? Может, луна или звезды, или коршуны в небе вели счет.

Каждый раз, когда она выходила из тюрьмы, она вставала на новой развязке. У ее ног скапливались монеты, что бросали те, кто принимал ее проклятия за благословения, и те, кто принимал их за то, чем они на самом деле были, и жалел ее, вспоминая, как ее показывали в новостях. Но она не касалась денег. Она никогда не покупала еду или стакан чая. Люди утверждали, что она ела бездомных собак, кошек и коз, которые ушли слишком далеко от дома; они говорили, что она высовывала язык и лакала воду из радужных луж, пахнущих бензином.

Ничто из этого не беспокоило нас. Мы были как цапли, поедающие клещей со спины коровы. Мы забирали ее монеты и спорили о том, как поделить их между собой. Нам было плевать на нее.

Пока она не умерла.

Вот теперь ты точно выболтал конец, дурак.

Но джаан, это еще не конец.

Кто-то сказал нам…

Это был рикша или продавец арахиса?

Ты можешь помолчать, пожалуйста?

Мы никогда не встречали Рани-с-Перекрестка там, где прятались мы сами, когда Оперативная группа по борьбе с попрошайничеством пыталась нас поймать, или в убежищах, где мы толпились в те ночи, когда от зимнего холода ломило кости, или в длинных очередях за бесплатной едой, которую богачи раздают на Рамнавами или Джанмаштами. Но мы слышали все эти истории про нее: когда-то она работала поварихой в восьми или десяти домах; она потеряла мужа из-за алкоголя; ее сын забрался в грузовой отсек корабля, вышедшего в Дубай из порта Мумбаи, в день, когда ему исполнилось восемнадцать, и закончил свою жизнь где-то в Нигерии. Говорят, тогда Рани-с-Перекрестка возложила все свои надежды на дочь, которая днем училась на инженера, а по вечерам давала уроки. Однажды ночью четверо мужчин похитили ее дочь, когда та пешком возвращалась домой. Чуть позже они вернули девушку на то же самое место, откуда похитили, вот только разорванную так, что не сшить обратно.

Рани-с-Перекрестка сама разожгла погребальный костер для своей дочери, потому что не осталось никого – и конечно, ни единого мужчины, – кто бы взял горящий факел и освободил душу ее дочери. Потом она зарылась голыми руками в горячие угли, чтобы собрать пепел и обломки еще теплых костей своего мертвого ребенка. Она отнесла их в горшке в Варанаси, чтобы рассеять в святом Ганге.

Долгое время она верила, что полиция найдет мужчин, что напали на ее дочь. Газеты брали у нее интервью, и она приходила на телевидение, чтобы рассказать о своей дочери, инженере-которым-бы-она-стала-но-теперь-никогда-не-станет. Но газеты вскоре выбросили, их съели коровы и смели метлы. А взрыв бомбы, который убил и покалечил сотню человек, сместил лицо ее дочери с экранов телевизоров. Когда она пришла поговорить в полицию, там поинтересовались, не была ли ее дочь девушкой легкого поведения; ведь всем известно, что только женщины определенного рода выходят на улицу в одиночку после определенного часа.

Рани-с-Перекрестка вернулась к работе в восьми или десяти домах, где она готовила раньше, и ее мадам повторяли «как жаль, что тебе на долю выпадает столько бед» на разных языках: на бенгали, или на пенджаби, или на хинди, или на маратхи, – а затем просили ее вычистить семечки из чили, потому что у их бабы или наны разыгралась изжога, пока ее не было. «Такая ужасная изжога, мы уж подумали, у него инфаркт». Но все, что готовила Рани-с-Перекрестка, стало на вкус как прах ее дочери. Неважно, как долго она терла руки – от ее пальцев пахло дымом и огнем, и сожженной плотью. Мадам давали ей расчет.

Именно тогда она начала стоять на перекрестках, ругаясь на прохожих. В лице каждого мужчины она видела лица убийц своей дочери.

Мы разбогатели из-за ее гнева.