Дипа Анаппара – Патруль джиннов на Фиолетовой ветке (страница 17)

Однако отец настаивал, чтобы ради глажки он пропускал школу, начиная разговаривать высоким обвиняющим голосом каждый раз, когда Омвир переживал из-за экзамена или отметки в журнале об отсутствии. «Я делаю это для тебя», – говорил отец, указывая на свою палатку, которая, как и ее владелец, была на грани краха. У Омвира не хватало духу сказать отцу, что он не хочет становиться гладильщиком-валлой. Он собирался стать известным танцором, чтобы люди узнавали его на улице.

Омвир развел руки в воздухе. Он хотел повторить движения, которые видел в песнях по телевизору: Ритик прыгает в воздухе с вытянутыми руками и ногами или крутится на полу вверх тормашками, стоя лишь на голове – но так делать он пока не умел. Пока что он просто двигался под звуки песни у себя в голове, позволяя ее ритму пронизывать тело. Его руки напрягались и расслаблялись, как будто их дергали за невидимые веревочки. Он двигал грудью назад и вперед, давил на пятки и толкался коленями, чтобы ноги болтались как сушащееся на ветру белье. Его охватило чувство, что он кто-то другой: кто-то легче, свободнее и счастливее.

– У тебя припадок? – прерывая его танец, крикнул из-за ворот сторож. Омвир отмахнулся от вопроса. Он был сейчас в шикарном районе. Приподнятые тротуары вдоль дороги вели к хайфай-зданиям, более высоким и блестящим, чем «Кленовые башни», с более дорогими названиями: «Сансет Бульвар», «Палм-Спрингс», «Золотые Ворота». В конце этой дороги его, наверное, ждет отец, грея руки над оранжевым светом угля в утюге и недоумевая, где же Омвир шляется так долго.

Тут не было уличных фонарей. Хайфай-людям они не нужны: они повсюду ездят на машинах с включенными фарами и противосмоговыми огнями. Они не ходят пешком – разве что для здоровья, и то лишь в хорошо освещенных садах внутри своих огороженных комплексов.

Заглядевшись на хайфай-квартиры и представляя, как проста жизнь в их сиянии, он не успел вовремя заметить собак, что наблюдали за ним с широко раскрытыми пастями и свисающими языками, громко и прерывисто дыша. Одна из них гавкнула, к ней присоединились другие. Омвир понял, что несется прочь.

Шлепанцы ударялись о землю. В стопы впивались камушки. Покрывало-плащ тормозило его, тяжело свисая с шеи. Собаки скрежетали зубами. Он бежал в неправильном направлении, прочь от палатки отца. Плащ становился все тяжелее и тяжелее. Ему хотелось развязать его, чтобы покрывало упало на землю и одна-две собаки споткнулись об него. Но отец будет злиться, что он опоздал, злиться, что он по глупости потерял покрывало, злиться, что понадобятся дорогие уколы от бешенства.

Собаки нагоняли его. Он почувствовал, как одна из них прыгнула, рванулась к нему по воздуху: ее слюна брызнула ему на спину и шею. Если бы он был супергероем, как Ритик в фильмах про Кррриша, то прыгнул бы в небо, ухватился за крыло самолета, и его гладкий черный плащ развевался бы позади. Но его ноги все так же бежали на земле, легким не хватало воздуха, а глаза слезились.

Желтые фары пробились сквозь смог – перед ним остановился серебристый внедорожник. Водитель загудел. Собаки злобно залаяли на неожиданное препятствие. Задняя дверь автомобиля распахнулась и осталась открытой, как протянутая рука, готовая оторвать его от земли и отвести любую беду. Его сердце стучало, готовое взорваться от напряжения, во рту пересохло, и язык словно пророс шипами – но поскольку он не был похож на своего отца, в тот момент он почувствовал надежду.

Мы с Пари не говорим этого вслух, но

мы никогда не ходили дальше нашей школы в одиночку. Пари хотя бы бывала в городе. Ее дада, который живет на той стороне реки, как-то раз взял ее с собой. Она говорит, что ничего не помнит, потому что ей было всего два года, и Фиолетовая ветка тогда еще даже не открылась.

Мы останавливаемся у стоянки велорикш рядом с шоссе. Рикши ждут клиентов, сидя на пассажирских креслах, беседуют друг с другом, курят биди и пьют чай в придорожных чайных. Пари достает фотографию Бахадура из рюкзака. Она спрашивает водителей, не отвозил ли кто-то из них мальчика на фотографии к станции метро.

– Давай сделаем это завтра, – говорю я Пари.

Но она не слушает и спрашивает про Бахадура и у скучающих авторикш. Никто его не видел. Ее допрос очень нас тормозит, нам придется нанять велорикшу до метро, потому что пешком будет вдвое дольше. Ма говорит, что рикши – для людей с деньгами и что наши ноги, к счастью, могут делать работу колес. Я волнуюсь, что она увидит меня из квартиры своей хайфай-мадам, но потом вспоминаю, что она мне однажды рассказывала: оттуда даже великан будет выглядеть маленьким, как муравей.

Наш велорикша тарахтит мимо мужчин, чистящих картошку и нарезающих кубиками лук и помидоры у придорожных палаток. Автомобили с наклейками на бамперах, на которых написаны странные вещи, вроде «НЕ ПРИЖИМАЙСЯ», «Я БРЮС ЛИ» и «ИНДУС И ГОРЖУСЬ ЭТИМ», гудят и визжат, и тормозят на перекрестках, где светофоры мигают красным, оранжевым и зеленым одновременно. Карлик, которому можно ездить на метро бесплатно, потому что он ниже трех футов, попрошайничает посреди дороги, встав на цыпочки, чтобы стучать в окна машин.

На дороге полно кратеров, как на Луне, и мне приходится держаться за борта рикши, чтобы не вывалиться.

– Как вообще происходят аварии, когда движение настолько медленное? – говорит Пари, глядя на перевернутую «Хонду сити» посреди разделительной полосы. Колеса рикши наезжают на мертвую ворону, расплющенную по гудрону.

В конце поездки Пари просит меня заплатить, потому что у нее хватает только на билет. Должно быть, она догадалась, что у меня больше денег, чем я сказал. Рупии мамы укоризненно смотрят на меня, когда я протягиваю их рикше. Они исчезают в его кармане. Сорок рупий потрачено, раз – и нету.

Чтобы добраться до станции метро, нужно подняться по лестнице. Я держу глаза и уши открытыми, чтобы уловить все те картины и звуки, которые никогда не видел и не слышал раньше. C лестницы я показываю Пари на хайфай-здания.

– Вся эта земля, на, – говорю я, – когда-то была пуста.

Мне это Папа рассказывал. Он говорил, что раньше эта земля была полна валунов, которые тракторами раздробили крестьяне, чтобы выращивать тут горчицу. Но после долгих лет тяжкой работы они продали свои земли городским застройщикам в модных костюмах и теперь сидят по домам, и скука извергается у них из носов и ртов вместе с облаками дыма от кальянов.

– Как купить билеты? – спрашивает Пари. Она не переживает за крестьян.

Кассы заперты, а прижатые к их окошкам таблички говорят: «ЗАКРЫТО». Билетные автоматы выше и шире нас и выглядят как сложные головоломки, с которыми даже Пари не справиться. Она просит мужчину в полосатой красно-черной рубашке помочь нам – он берет наши деньги, но задает много вопросов. У вас что, нет занятий? Почему вы одни? Куда вы собрались? Вы знаете, как опасно в городе? Что, если кто-нибудь украдет ваши деньги? Что, если кто-нибудь украдет вас?

Хорошо, что со мной Пари – она выдумывает ложь с той же скоростью, с какой мужчина задает вопросы.

– Мы едем навестить бабушку, – говорит Пари, – она пришлет своего боя[30] забрать нас на вокзале.

Боев к себе в дома нанимают только богачи, но Пари делает бабушку настолько реальной, что я чувствую даже ее стариковский запах, бумажную кожу и тальк в складках лица и шеи. Мужчина наконец убежден. Он нажимает на несколько кнопок.

На экране появляется карта станций, и он спрашивает нас, где мы хотим сойти. Затем он нажимает еще больше кнопок. Машина глотает наши деньги и выплевывает пластиковые монетки – мужчина говорит, они как билеты. Он советует нам слушать объявления – так мы узнаем, где сойти.

– Будьте осторожны, – говорит он, прежде чем уйти.

Я очень настороже. Я осматриваю станцию, надеясь, что смогу понять, над какой частью работал Папа. Может, отпечатки его пальцев впечатаны в бетон и скрыты под краской. Дорожный шум с улицы втекает внутрь станции, но стены заглушают его. Как будто мы в чужой стране. Даже смог отсюда выглядит смирным.

Пари хватает меня за рукав и говорит:

– Ты чего на все пялишься как дхаккан[31]? Особенно сейчас, когда мы не можем терять время. Соберись.

Мы копируем то, что делают люди впереди нас, и прикладываем наши жетоны к низким, похожим на колонны машинам, которые нас пропускают. Наши сумки просвечивают рентгеном, затем мы проходим через рамку металлоискателя, который пищит не переставая.

Женщина-полицейский проверяет за занавеской всех леди, а мужчина-полицейский обыскивает у рамки джентльменов.

– Что внутри? – спрашивает полицейский у одного мужчины, постукивая по кошельку, который торчит у того из кармана джинсов. Но нас они пропускают без проблем, потому что знают: дети не могут быть террористами, что носят на себе бомбы.

Чтобы добраться до платформы, мы можем либо поехать по движущейся лестнице, либо пойти по обычной. Старушка в красном сари и золотых браслетах останавливается перед движущейся лестницей и говорит: «Нет, это выше моих сил, я не могу», но ее муж с еще более сгорбленной, чем у нее, спиной берет ее за руку и тянет на лестницу. Затем они скользят вверх, счастливые, как птенцы, которые только что научились летать.

Мы с Пари тоже поднимаемся по движущейся лестнице.