Дионисий Шервуд – Монадный комплекс (страница 7)

Инженер что-то отметил в планшете, но не сказал ни слова.

Один из молодых учёных, стоявших сзади, прошептал:

– Оно… дышит?

И правда, у входа ощущалось едва заметное биение воздуха, словно сам проход был частью чего-то живого. Не откровенный сквозняк, но ритмичное, пульсирующее движение атмосферы.

– Нам надо идти, – сказал Алексей. – Пока всё не закрылось обратно.

И первым шагнул внутрь.

Шаг его был мягкий, беззвучный и затихшие люди снаружи осталась позади.

***

Проход вниз оказался длиннее, чем изначально казалось при взгляде снаружи. Плавно закручивающаяся спираль велась под наклоном, но ноги не уставали – шагающий шёл как будто не в гравитационном поле, а по странной геометрии, почти как во сне.

Света не было. Ни ламп, ни люков, ни даже люминесценции. Но всё было видно: стены, лица, шаги, отпечатки на мягком полу. Алексей несколько раз моргнул, проверяя, не бред ли это, не иллюзия ли – но нет, зрение функционировало, даже лучше обычного. Он видел складки на рукаве комбинезона Диляры, мельчайшие трещины на стенах, поры в чужом лице.

– Света нет. Освещение есть, – прошептал он сам себе. – Даже так… зрение активировано, но не за счёт фотонов.

Он достал переносной гравиметр. Циферблат ничего не показывал – стрелка замерла. Следом он достал компас. Стрелка бешено вращалась, как будто размагнитиливсю планету. Электронный анализатор частот запищал, пробормотал нечто цифровое и замолчал.

– У нас сброс параметров, – прокомментировал он. – Всё, что базируется на нормальной модели пространства, здесь бесполезно.

– Значит, надо будет ориентироваться исключительно на себя, – сказала Диляра, спокойно, как будто обсуждала план экскурсии.

На стенах начали появляться символы. Сначала едва заметные – как тени или оттиски. Затем – явные, вырезанные в гладкой поверхности: не совсем письменность, не совсем рисунки. Алексей подошёл ближе и прищурился.

Они напоминали энцефалограммы – снимки мозговой активности, но выполненные в виде застывших рельефов. Линии пульсировали без движения, будто внутри них шёл сигнал, но не по времени, а по смыслу. Некоторые узоры были цикличны, другие – будто незавершённые.

Он не мог понять, видит ли их на самом деле, или они возникают в восприятии. Попытался сфотографировать, но камера выдала лишь чёрный кадр. Включил сканер текстур – получил "ошибка данных: нестабильная топология поверхности".

В этот момент из-за спины, сверху, раздался голос. Старческий, спокойный, как будто сказанный возле уха, хотя люк был далеко:

– Вы вошли внутрь глаза. Осторожно – он может начать смотреть.

Это была Гуна. Голос её донёсся как-то странно, будто прошёл не по воздуху, а сквозь структуру самого объекта.

Алексей резко обернулся. Его глаза встретились с глазами Диляры. Она чуть улыбнулась и кивнула, как будто всё было сказано абсолютно логично, без подвоха. Ни удивления, ни сомнения. Будто так и должно быть.

– Вы всё это воспринимаете всерьез? – прошептал он.

– А вы – разве нет? – ответила она спокойно.

Он ничего не сказал. Просто продолжил спуск – медленно, стараясь не думать, чьим именно глазом он теперь окружён.

Проход закончился внезапно. Шаг – и пространство раскрылось. Они вышли в зал, столь же круглый, сколь и неправильный. Потолка не было – купол, уходящий вверх, не имел видимых границ. Его не то освещало, не то формировало внутреннее свечение: прозрачное, мягкое, без теней.

В центре находилось… нечто. Оно парило в воздухе, не опираясь ни на что. Напоминало каплю янтаря, но не твёрдую, а колеблющуюся, как будто всё ещё не выбрало – быть веществом или светом. Внутри переливались преломления, но никакой формы – ни включений, ни структуры.

Алексей инстинктивно шагнул ближе. Остальные из группызамерли у края зала.

Карточка на его груди – та самая, выданная приритуале допуска – вспыхнула синим. Свет не просто загорелся – он прошёл сквозь неё, как луч через призму, и ударил в центр янтарной капли. Та чуть дрогнула, и пространство над ней завибрировало.

На глазах у всех в воздухе начала складываться фигура. Сначала появился хаос из точек. Затем сформировалась структура. Контуры. Переходы. Как будто из ночного неба высыпались звёзды и собрались в узор.

Фигура была чем-то похожа на человека. Пропорции – условно человеческие. Плечи, торс, нечто вроде головы. Но лица не было. Ни глаз, ни рта, ни намёка на личное. Только гладкая поверхность – как если бы сознание выбрало форму, но не решилось на содержание.

Звук появился без колебания воздуха. Он был где-то внутри черепа – будто мысль, которой кто-то другой позволил прозвучать:

– Ваша структура восприятия несовместима с типом вопроса. Выбран архетип: Сомнение. Контакт начат.

Алексей замер. Его рука, в которой был прибор, чуть дрогнула. Сам прибор – молчал. Всё молчало. Даже мысли.

Он медленно обернулся. На лицах учёных застыласмесь замешательства и с трудом скрываемого ужаса. Чиновник из МАП смотрел, не мигая, но в глазах была то ли гордость, то ли непонимание. Диляра, в отличии от многих из присутствующих, стояла очень спокойно. Только её пальцы крепко сжали ремень рюкзака.

Алексей снова взглянул на фигуру. Он не мог понять, чего она ждёт. Не знал, что значит "контакт начат". И впервые за всё время с момента прибытия в Кара-Ой, в его взгляде появилось не раздражение, не иронияи, даже не усталость, а – замешательство. Подлинное и нескрываемое.

Глава 3. Мистический Шёпот

Стены подземного комплекса не производили ни малейшего звука. Они не источали света, но при этом всё внутри зала было видно весьма четко – без теней, без прямого источника, ровно, как в ясном сне. Алексей Рубцов шёл первым, поглядывая на экран гравиметра. Прибор всё ещё отказывался работать в этом пространстве и его стрелки зависли, как будто в оцепенении. Инженер, шедший сзади, пробовал перенастроить его, но без результата.

Пол под ногами чуть пружинил. Это не раздражало, но вызывало стойкое ощущение, что комплекс не был предназначен для человеческой походки. Скорее, как будто он создан под некую другую, неописуемую форму движения.

Алексей провёл рукой вдоль стены. Материал, напоминавший керамику, неожиданно податливо прогнулся и от места соприкосновения разошлись концентрические волны, словно от камня, брошенного в воду. Волны разошлись плавно, не спеша, не исчезая, а… растворяясь в самой структуре.

– Интересно, – сказал он вслух. – Оно не просто упругое. Оно будто реагирует на контакт.

Сзади раздался глухой стук – геофизик Литвиненко споткнулся о кабель, который упал с его пояса, и выругался, при этом довольно громко:

– Да что за цирк! У нас ни один прибор толком не работает! И как это называть – объект? Комплекс? Или… чертова иллюзия?

Как только он выкрикнул последнее слово, потолок над ними словно ожил. Началось с лёгкой вибрации – еле уловимой, но явно не механической. Затем пространство наполнилось звуком. Он не исходил из определённой точки. Он был везде. Хоровое пение, негромкое, тягучее, буквально на грани слуха. Голоса не имели тембра, не имели слов, но они явно пели. Или очень хорошо имитировали это.

Диляра замерла, глядя вверх. Даже оператор из МАП, обычно молчаливый и сосредоточенный, застыл с открытым ртом.

– Это… – начала она и не закончила. Потом всё же добавила: – Это чувствительная среда. Она резонирует. Возможно, даже эмоционально.

– То есть мы вошли в депрессивную комнату? – пробормотал Алексей. – Отлично. Психосоматический интерьер. Надеюсь, обои не начнут перешептываться.

Пение прекратилось так же внезапно, как началось. Осталась только тишина – слишком плотная, почти давящая. Литвиненко выглядел неловко, словно чувствовал себя виноватым перед пространством.

Алексей отметил про себя, что температура не изменилась, давление стабильно. Ни одна физическая величина не подтвердила происходящее. Но все его внутренние сенсоры – инстинкты, логика, опыт – сошлись на одном: этот комплекс точно реагировал. Но на что? Вряд ли на прикосновения или на звук. А что если на намерения?

Он провёл пальцем по стене снова. Никакой реакции.

– Видимо, теперь ты нас игнорируешь, – сказал он и добавил, почти без иронии: – Как и любая другая уважающая себя система.

Инженер наконец вернул питание спектрального анализатора, но тот показывал только белый шум, который будто начал что-то нашёптывать. Алексей вгляделся в прибор и заметил, что шумовые пики слегка сдвигаются в такт его дыханию.

Он никак не прокомментировал это вслух. Пока.

Алексей присел на корточки у стены и сосредоточенно начал прокладывать новые соединения от блока датчиков к универсальному регистратору. Инженер стоял рядом, молча, как всегда, подавая инструменты быстрыми отточенными движениями. Литвиненко отошёл в сторону, очевидно, стараясь больше не раздражать стены.

Рубцов включил прибор. Дисплей загорелся тускло-жёлтым, как будто и сам находился под давлением среды. Сначала всё шло штатно: электромагнитный фон стабилен, излучение на уровне естественного. Но стоило ему пошевелиться – и спектр дрогнул.

Он остановился. Полоса в нижнем диапазоне (около 8 герц) начала пульсировать, словно реагируя на его внимание. Он посмотрел на Литвиненко, затем на Диляру, затем просто подумал о вчерашнем дне – и тут же график дал скачок.