Дина Зарубина – Камеристка (страница 8)

Весь следующий день ловила ненавидящие взгляды нашего попутчика.

– Сильно обиделся мальчонка-то за твой отказ. – Озабоченно сказала господа Лианна. – Ты осторожна будь, явно задумал что-то нехорошее. Держись меня и одна далеко не отходи.

Я поблагодарила добрую женщину и вняла предупреждению. Правда, непонятно, чем она мне поможет, если гаденыш столкуется с какими-нибудь лихими ребятами. Разве что громко закричит? Меня могут зажать в углу, ограбить, изнасиловать. На сердце было неспокойно, и душная коробка на колесах надоела неимоверно!

В Кадугене я тоже попросилась в общую комнату. Целее буду у других на глазах. Поужинала со всеми и легла спать, желая, чтоб утро наступило как можно скорее.

К моему удивлению, утром баронский сынок попросил прощения за неподобающе поведение. Разумеется, я простила вслух. Но насторожилась еще больше. Знала я таких людей, у нас лавочник такой был. Мелко-мстительный. Когда не удавалось подсунуть гнилой лук, он тоже шумно извинялся, ошибочка-де вышла, а потом норовил червивую рыбу в корзинку бросить. Я у него вообще что-либо брать перестала, так он начал грязные слухи распускать. Он приезжий был, не знал, что я дворянка, ему стража объяснила. Штраф, порка, высылка. Меня же в Лорингейне каждая собака знала. Нет, такие люди себя виноватыми никогда не чувствуют, но могут притвориться, чтобы потом больше напакостить.

Возле Анделы сошла господа Лианна. У нее домик в пригороде был. Цены меньше, продукты свежее. Распрощались мы тепло, она мне адрес оставила и пригласила заходить в гости.

Дилижанс проследовал в город. Пассажиры покидали карету, а я начала нервничать, мне очень не нравился взгляд баронского сынка. Мы миновали шумную рыночную площадь.

– Конечная! – возница натянул вожжи у почтовой станции. – Не забываем вещи!

Я быстро выскочила и огляделась. Рыночная площадь осталась за углом. Трактир, часовня, небольшой скверик с фонтаном… улица хоть и мощеная булыжником, но загаженная. Сама почтовая станция выглядела весьма убого: стены в пятнах плесени снаружи, массивные деревянные лавки да столик дежурного внутри. Трактир не вызывал желания снять там комнату, обшарпанное грязное строение сразу навевало мысль о вшах, блохах и клопах.

Я нашла глазами шпиль храма и решила направиться туда. Во-первых, у меня было письмо в столицу от патера Корелли, во-вторых, наверняка мне попадется место поприличнее, где я смогу заночевать на пару дней.

Порадовалась своим грубым ботинкам, тут дворянка бы не прошли в атласных туфельках. Кучи мусора, грязь, роющиеся в объедках чумазые дети в лохмотьях. Этих мелких детей улицы я опасалась даже больше, чем бароненка. Стая шакалов может загрызть льва. Детишки шмыгали, как крысы, провожая меня блестящими глазами. Поэтому двигалась быстро, уверенно, намотав ручку саквояжа на предплечье, чтоб не выхватили.

– Ну, и куда ты так спешишь?

Из узкого прохода впереди вывалилась первая фигура. Высоченный обросший оборванец поигрывал ножом. Я тут же отступила к стене и оглянулась. От трактира вразвалочку, не спеша двигались еще двое. Они отлично понимали, что мне некуда деться, и хотели сполна насладиться моим страхом и отчаянием.

– За проход по улице надо платить, красавица. – Сказал первый.

– И сколько же? – спросила робко.

– А сколько есть, все отдавай, и раздевайся, – оскалился оборванец.

Я поняла, что отпускать меня, даже если я отдам деньги, никто не собирается. Они уверены в беззащитности жертвы. Ну что же, для меня это неплохо.

Глава 6. Неожиданность.

– Запомни, малышка, – я будто услышала голос нашего истопника Матье. – Неожиданность твой союзник. Никто не ждет от благовоспитанной барышни удара. Это ведь просто немыслимо! Вы же нежные цветочки! Глаза и нос, горло, солнечное сплетение, пах, коленная чашечка и подъем стопы. Времени у тебя на один-два удара, а потом беги со всех ног и визжи, как умеют девчонки. Не схлестывайся с мужиком вплотную, он все равно тебя сильнее, даже если хлипкий и малорослый.

Матье долго был наемником, как он говорил, прошел пять королевств и осел у нас после ранения. Ногу ему отрезали. Но он оставался очень крепким мужчиной, бодро стучал своей деревяшкой, а меня учил всяким полезным штучкам. Не знаю, почему. То ли в пику мачехе, то ли от избытка времени, то ли для потехи. В детстве я часто дралась с деревенскими, которые дразнили меня замарашкой и грязнухой, за то, что мачеха заставляла меня доить коз и кормить свиней. Когда мои враги подросли, умение дать в нос меня выручало от объяснений в любви.

Нож оборванец держал прямым хватом, лезвием ко мне. Самое гадкое положение и выглядит страшно. Но рукоятка, зажатая в кулаке, сковывает кисть, держит ее в напряжении. Но оборванец вряд ли опытный боец, так что должно получиться. Быстрый резкий удар в место пульса по запястью, расслабленной рукой, ребром ладони. Кисть нападающего при этом должна раскрыться. Надо бить, пока не подошли те двое. Ногой пнуть в коленную чашечку, саквояжем добавить по голове сверху. И ходу, пока не очухался.

Нож зазвенел на мостовой. Оборванец не ожидал сопротивления, в его глазах застыло недоумение, а боль в колене заставила согнуться. Удар саквояжа сбил его с ног.

– Сука!

Я помчалась по переулку, перепрыгивая через кучи мусора.

– Стой, гнида, на куски порежу!

Перспектива мне не понравилась, ход я не сбавила. Плохим обстоятельством являлось то, что я в этом районе не ориентировалась, в отличие от бандитов. Кривые, штопаные, темные переулки, в которые и заглянуть-то страшно.

Я завернула в очередной отнорок, придерживаясь за грязную стену. В боку кололо, я жадно хватала ртом воздух. Неожиданно ощутила, что меня дергают за юбку.

– Что дашь, чтоб я тебя вывела? – замурзанная девочка лет пяти-шести смотрела снизу верх серьезно и грустно.

– Сентеф, – ответила я без раздумий.

– Пять, – сказало дитя улицы.

– Годится.

Девочка в лохмотьях оживилась.

– Ты не жирная, пролезешь, сюда давай! – Она живо отодвинула доску в дощатой перегородке между домами.

Я хмыкнула, но выбирать не приходилось. Или туда, или навстречу преследователям.

Пролезть удалось с некоторым трудом, думала, застряну в бедрах. Вот же выросло богатство некстати, еще год назад я и не заметила, как проскользнула бы.

Девочка шустрой ящеркой проскочила следом. Мы миновали развилку, два поворота, и замарашка показала в сторону светлого сияния в конце переулка.

– Каштановый бульвар, там знатные господа катаются и стражи много.

Правда, что ли? Я чуть не расплакалась от облегчения.

– Пошли в харчевню, спасительница, накормлю тебя. Ты же тут все знаешь, куда идти?

Харчевня оказалась буквально в двух шагах, благоухающая рыбным супом. В единственной комнате стояли всего три столика с почерневшими от времени и грязи скамьями.

– Рыбная похлебка, каша с зайчатиной, тушеная капуста, пироги с требухой, пиво, эль, сидр, вермут, – усталая подавальщица даже глазом не моргнула на нашу сомнительную парочку. Наверное, и не такое видала.

– Две похлебки, кашу и пироги. А молоко есть? Рано нам вермут.

– Молока нет, есть ягодный кисель. Пять сентеф, плата вперед.

Я отсчитала пять медяшек, они тут же исчезли со стола. Я попросила еще миску с теплой водой, намочила в ней платок, отмыла девочке пальчики и личико протерла.

– Да ты прехорошенькая, оказывается! Как тебя зовут?

Девочка была, как фарфоровая кукла: огромные фиалковые глаза, густые ресницы, ровный носик и пухлые губки. Будто нарисованные.

– Да, мамка Ронна уже приходила к папке, хотела меня купить, – кивнула девочка довольно равнодушно.

– К-как купить? – я закашлялась. Рабство в Фалезии запрещено!

– У нее большой дом, богатый, конфеты каждый день… она детей покупает. Учит, кормит, наряжает. Чтоб взрослые дяди играли с нами. Лилу купила, я ее даже не узнала, так она была хорошо одета. Чистенькая, как принцесса. Мы все ей завидовали, работа легкая, а ее семья смогла дом подновить, курей и двух коз купить… А через пару месяцев Дик нашел ее на свалке, мертвую, всю побитую. Клиент плохой попался.

– А твой папка что?

– Он ее прогнал, ругался страшно, но она вернется.

Пятилетняя девочка, рассуждающая о клиентах со знанием дела, не вписывалась в мое мировоззрение. Такого не должно быть! Я дала малышке три сентефа. Дала бы и серебряный динеро, но отнимут ведь. Она рассказала, что папка у нее сапожник, но сильно повредил руку и работать пока не может, а Дик ее старший брат, ему восемь, он крысятничает с бандой таких же ребят. Звали ее Этель, Телли.

Еду девочка смела в один миг, а мне даже есть расхотелось. Хотя пироги оказались на удивление вкусными, свежими и горячими.

– Ты меня спасла, Телли, мы с тобой теперь друзья, – сказала я, изо всех сил стараясь не расплакаться. Пироги завернула в платок и отдала девочке. Она прижала сверток к тощей груди. – Мы обязательно еще увидимся.

Телли осоловело моргнула от сытости.

Ладно, что я тут растекаюсь слезливой лужей, девочку жалко, слов нет, но мне о себе надо подумать, сама пока без крыши над головой. Надо было идти к людному рынку, а не переулками шнырять. Нашли бы меня завтра на свалке, как ту девочку. Голую, избитую и изнасилованную.

Я вышла на Каштановый бульвар хмурая, как осеннее утро. Столица показала мне свою изнанку, и теперь, глядя на блестящие коляски и нарядных дам, я думала, сколько детей можно было прокормить за одну такую шляпку или лошадь. Наверняка мне не хватит денег даже на год, ведь в своих рассуждениях я ориентировалась по ценам Лорингейна.