Дина Шинигамова – Двери в полночь (страница 87)

Шеф вздохнул и, встав с края стола, направился к двери. Уже взявшись за ручку, он обернулся. Я так и смотрела в почерневшее небо за окном, снова и снова прокручивая в мозгу тот момент, когда моя воля отключилась, и тело потянулось за его рукой.

— Черна...

— Я не собираюсь сдаваться.

— Я знаю, — он помолчал. — Побудь здесь, я схожу за Оскаром, надо еще раз обсудить все относительно Доминика.

Я кивнула, не оборачиваясь. За спиной стукнула, закрываясь, дверь.

Как только Шеферель вышел, ноги у меня подкосились. Я держалась, кажется, на адреналине и злости на себя. Я ненавидела зависимость, от чего бы она ни была. Неважно. Зависимость же от живого существа — пожалуй, худшее, что могло случиться.

Прикрыв горящие глаза, я попыталась растереть руками гудящую голову. Курить. Срочно курить. Оглядевшись, я заметила у кресла свой рюкзак — там точно была начатая пачка. Не глядя, я сунула руку внутрь, но пальцы коснулись не гладкого бока «Парламента», а шероховатого картона. Папка! «Сюрприз» от дорогого начальника — я так и не успела с ней разобраться. Сейчас мне как раз надо было на что-то отвлечься, и секреты тридцатилетней давности подходили как нельзя лучше.

Прикурив сигарету, я снова уставилась на обложку, пытаясь понять, что несет под собой имя «Ардов Роман Георгиевич». Зачем мне тебя подсунули?

С завязкой справиться было сложно — похоже, в свое время ее довольно часто развязывали и завязывали, а потом вдруг надолго оставили в покое, и все ворсинки зацепились друг за друга. Но в конце концов, она поддалась, и я невольно заметила, что узел отличался по цвету от остальной части тесемки — словом, его недавно завязывали снова, оставив приоткрытой невыцветшую часть. Что ж, посмотрим...

С внутренней стороны обложки, закрепленная в маленьких «уголках», была приклеена фотография молодого, лет около тридцати, мужчины. Черные густые волосы, теплые карие глаза, готовые улыбнуться губы. Приятный человек, ничего примечательного. В самой папке лежало несколько листов. Самый верхний напоминал анкету — дата рождения, рост, вес, группа крови и все прочее. Я пробежала ее скучающим взглядом, не особенно обращая внимание на написанное, но глаза вдруг зацепились за слова, которых не бывает в обычной анкете. Совершенно легко и просто, среди оконченных учебных заведений и мест работы, стояли графы «вампиризм (вирус V)», «эмпатия (хромосома Z)», «оборотничество (ген О.)» и «хилерские навыки и возможности», для которых, видимо, не придумали сокращения. Так вот как выглядят личные дела сотрудников Института!

Я перевернула лист, все еще не понимая, зачем Шеф подсунул мне это. Родился-учился-окончил-служил, все как у всех. Кстати, таинственный Ардов, похоже, пошел в армию по собственному желанию. Скупые данные о его родителях и какие-то уж совершенно непонятные сокращения и процентные доли. Я перевернула еще один лист — и поперхнулась дымом. В сухом канцелярском тексте, датированным началом 80-ых годов о перемещениях и встречах стояло одно имя, которого там быть не могло.

«Нина Серова».

Моя мать. Еще до замужества.

Протирая заслезившиеся от дыма глаза, я прочитала выцветшие от времени строчки. Сухие, безликие слова наблюдающего вдруг оборвались, сменившись короткими фразами, написанными по большей части сокращениями, еще более бледными — кто-то торопился так, что даже не остановился сменить ленту в пишмашинке. Тут же была лаконичная служебная записка с какой-то сложной синей печатью — приказ взять кровь на анализ. Прямо на нем, приклеенный старым канцелярским клеем, разъевшим бумагу, результат: «Ардов Р.Г., 28 лет. Ген О. — носитель».

Внутри меня что-то похолодело, и какая-то мысль настойчиво пыталась пробиться в сознание, но я никак не могла допустить ее. Очень медленно, боясь и одновременно торопясь узнать продолжение, я перевернула более ранние листки и проверила дату — все верно, мама еще не была замужем, но, судя по тому, что я узнала от Шефа, уже закончила работать на Институт и потеряла память.

Буква за буквой, слово за словом. Кто-то настолько часто брал в руки лист, что он замахрился по края и склеился с более новым. Очень медленно, трясущимися руками, я отделила засаленный лист и вгляделась в строчки. Всего пара фраз и огромное белое поле, как молчание после сказанного, как точка в конце приговора. Перед глазами поплыло.

Красная, чуть потекшая печать «СРОЧНО». И две фразы через точку с запятой. «Вступил в отношения с гр-кой Серовой; является отцом ее ребенка (девочка)».

Глава 39

Дверь распахнулась, стукнув о стенку, и в кабинет влетел встревоженный Шеф. Он бросился к столу, тихо ругаясь под нос и что-то ища среди бумаг, которым, как обычно, не было числа.

— Ты не видела мой... — он обернулся ко мне и остановился. — Оу. Я думал, ты успела прочитать, просто не сказала мне...

— Не сказала тебе?! — я взвилась с кресла вверх, кажется, взлетев без помощи крыльев. — У МЕНЯ ЕСТЬ ОТЕЦ, А Я ТЕБЕ НЕ СКАЗАЛА?!

Шеф пожал плечами.

— Вы, люди, иногда очень странно себя ведете, честное слово.

Я опустила пораженный взгляд на папку, все еще не веря своим глазам и тому, что прочитала. А потом прочитала еще раз. И все равно не верила.

— Почему ты мне раньше не сказал?

Шеф приподнял брови:

— Потому что это было не только твоей жизнью, но и нашей тоже. Все, что мы делаем, Черна, и все что не делаем, влияет на нашу жизнь и на нашу реальность. На то, как она будет развиваться и меняться. Ни одно действие или бездействие не уходит в никуда, у всего есть своя цена и свои последствия. Запомни это.

Я невольно прижала папку к груди, как будто цепляясь на проблеск чего-то хорошего.

— Но ты ведь видел, как плохо мне было, когда погибла мама! Мне тогда так был нужен кто-то близкий!

Шеф бросил на меня короткий, хмурый взгляд.

— Ну, то есть, кроме тебя...

— Не утруждайся. Я думал об этом. Мы с Оскаром даже поспорили. Конечно Оскар знает — в конце концов, он сам вел слежку за ним как только господин Ардов и твоя мать встретились. Не хотел, чтобы ее личная жизнь касалась кого-то из посторонних...

— Почему. Ты. Не дал. Папку. Тогда? — снова с нажимом спросила я.

— А что бы хорошее вышло? — Шеферель развернулся и, подавшись вперед, наклонился ко мне. — Ты себя помнишь вообще в то время? С тобой общаться было сложно, ты была не в себе — и это понятно. Это нормальная человеческая реакция, горе — оно для всех одинаково. Но на тот момент строить новые отношения с человеком, причем с важным для тебя, и отношения непростые, ты не могла. Как только ты пришла в себя, и мне удалось выпихнуть тебя на работу — ты получила ее!

Я открыла рот, чтобы возразить, но возражать было нечего — Шеф снова был прав.

— И вообще, — он отвернулся к столу, с которого снежной лавиной рухнули на пол бумаги, — есть дела и поважнее. Оскар пропал.

Иногда бывает слишком много. Радости или горя — неважно. Много настолько, что ты перестаешь реагировать, уходишь куда-то в глубины себя и ждешь, когда все эмоции улягутся, чтобы снова нормально их ощущать.

Примерно так же было и у меня. Рассеянно следя, как Шеф роется среди бумаг, все не находя свой телефон, я присела на край стола, все еще сжимая папку побелевшими пальцами.

Я тряхнула головой, пытаясь собраться с мыслями.

— Ну и что, что пропал? Его вон сколько не было, а ты не шевелился!

Шеф, на мгновение прервав поиски, повернулся ко мне:

— Ты же не думаешь, что тогда я на самом деле не знал, где он? — ох, какая же я дура... — А вот теперь я действительно не знаю. Он был здесь совсем недавно, буквально несколько часов назад — а теперь его нет. И никто не знает, где он. Никто не видел.

Шеферель с силой потер лицо руками, пытаясь прогнать усталость.

— Он не переходил границу города, однако здесь его нет. Вниз он не спускался. Его просто нет нигде.

Я подняла на Шефа взгляд, готовая произнести то, что он уже и так понял без меня.

Доминик.

В дверь постучали, и Доминик не смог сдержать улыбки — он научился отличать ее по стуку. Через три секунды она приоткроет дверь, остановится еще на две и тогда уже пройдет внутрь комнаты — каждый раз его любимая ученица дает возможность что-то исправить или спрятать. Возможность, которая ему не нужна. И все же, все эти годы она действует совершенно одинаково, потому что уважает его право на частную жизнь. Никто больше не думает об этом — только она. Все боятся его или уважают. Она — верит.

Доминик отвернулся от окна, следя за дверью — вот она приоткрылась, короткая пауза, и Изабель вошла внутрь. Каждый раз Инквизитор любовался ею — но не так, как мужчина любуется женщиной.

Он видел в ней красоту силы, красоту усмиренного и подчиненного своей воле зверя. Видел неуловимый след, который оставили характер и воля, какие бывают только у оборотней. Видел прямой взгляд, в котором не было место сомнениям или хитрости. Видел, как отразился звериный облик на ее человеческой форме — белые как снег волосы, смуглая кожа и ярко-голубые глаза. Видел твердость движений человека, в котором в любой момент может пробудиться зверь.

Инквизитор смотрел на нее, как на произведение искусства, как на выточенную своими руками статую. Год за годом, век за веком — и вот испуганная и смущенная девочка, что пришла к нему на исповедь, превратилась в лидера, уверенного в занимаемом месте и в его правоте. Она была лучшим из всего, что он когда-либо создавал.