Дина Рубина – Рябиновый клин (страница 41)

Володя был обстоятельным и бережливым до оторопи. Например, стригся сам маленькими кривыми ножницами, перед червивым зеркальцем, отломанным от найденной на помойке пудреницы. Однажды попросил Сташека подровнять сзади. Его волосы на ощупь оказались жёсткими и гладкими, и блестящими, как конская грива. Сташек медлил, не решаясь начать: такие тугие толстые волосы… Думал, ножницы не возьмут. Сам он был кудрявым, черноволосым, в маму, и отросшие за лето волосы мягко и путанно вставали шаром на голове; он терпеть не мог расчёсываться, кривился и пытался поскорее смыться, завидя гребешок в маминой руке.

– Режь-не-жалей, братишка! – сказал Володя. – Экономим полтинник.

У него был – Сташек гораздо позже понял, когда много думал об этом лете, о своём внезапном изумлённом взрослении, – врождённый педагогический дар, просто милость божья. В первый день Володя будто забыл, что предложил мальчику учиться писать. Вывел его в огород за домом – там турник был, прямо меж капустными рядами. Под турником стояла кривая колода, видимо, Володя приготовился к уроку. Он подтянул Сташека под мышки, взгромоздил на колоду и с полчаса заставлял правильно подтягиваться и напрягать разные группы мышц: например, упершись в перекладину, пытаться её поднять. Сташек чуть не плакал от напряжения и разочарования. Ему и бати хватало, тот гонял сына в хвост и в гриву при каждом удобном случае, даже на рыбалке, но он всё-таки стерпел, и назавтра был вознаграждён. Володя встретил его после работы уже умытым, причёсанным, в белой рубашке. Шаткий столик на веранде был расчищен и протёрт тряпкой. Учёба началась…

Письменной премудрости Володя учил по-своему, и потом Сташек запоздало удивлялся: где, у кого тот мог перенять столь диковинную систему обучения? Поначалу выдал Сташеку газетный лист и не самую тонкую кисточку, отвинтил крышку с пузырька чёрной туши. На листе надо было написать строчную букву «а» во всю высоту страницы, перерисовать с листа блокнота, где Володя очень красиво выводил прописные буквы. Сташек старался, пыхтел… Страшно было смотреть на его каракули.

– Плохо, – честно говорил Володя; он никогда не хвалил зря, и потому похвала была драгоценной и заслуженной. – Смотри, получилось криво. И где утолщения – вот тут и тут? Повтори-ка, братишка.

И так бесчисленное количество раз… Время от времени давал отдыхать:

– Руки опусти, – говорил, – и расслабься: закрой глаза и дыши носом. Только носом… Теперь упражнение такое: встань, упрись в перекладину турника и напряги руки.

Потом опять заставлял дышать… и выдавал новый листок блокнота с другой, идеально выписанной буквой. Так они очень медленно шли по всему алфавиту и, когда Сташек освоил прописные буквы, перешли на слоги, на соединения разных букв. После чего Володя впервые выдал ему обычную школьную ручку с самым мягким пером, достал купленную им тетрадь, что было по-настоящему трогательно – при его-то экономии на всех своих нуждах! – и начался новый круг тех же мучений, но уже на твёрдом и гладком тетрадном листе.

Июнь, июль, август… – три месяца всего Сташек гонял на велике в Каменово на занятия с Володей. Они прошли все прописные буквы, соединения слогов, и только-только приступили к целым словам и даже предложениям, как Володя получил из дома письмо: родители настойчиво звали его назад в Нерехту. Где-то там, на юге, в одном из посёлков Черноморского побережья родственники уже купили им домишко. Пора было собираться.

Для Сташека это известие грохнуло средь ясного лета. Он как-то позабыл, что Володя всё равно должен когда-нибудь уехать, и искренне считал, что они теперь никогда не расстанутся. И неважно, что Володя всего-навсего предложил научить его письменной грамоте. За эти три месяца он стал настоящим другом! А ведь друзей не предают. Как же он может… вот так, запросто… да ещё письмо это проклятое вслух зачитал, с таким счастливым, даже мечтательным лицом: он поедет к морю, навсегда! У Сташека ещё не было слов, чтобы объяснить ему, да и себе – почему внезапный отъезд Володи для него – предательство. Он засвистел, вскочил на своего «Орлёнка», крикнул: «Ага, пока!» – и умчался. И всю ночь проплакал, как маленький – а ведь он считал себя совсем уже взрослым человеком. Ночью же решил, что больше не поедет в Каменево – а зачем, ведь он уже научился писать по-настоящему. Весь день промаялся, околачиваясь по двору, наведался к Зинке Петренко, лазал на голубятню к Славе… А когда подошло время его уроков с Володей, вскочил на велик и помчался в Каменово по затверженной наизусть тропинке.

Володя его уже ждал. Ни баночки с тушью, ни кисточки, ни тетради на столе не было. Ну, вот и всё, понял Сташек. Значит, и в самом деле прощаемся…

Но Володя посадил его перед собой, обеими руками заложил за уши пряди длинных чёрных волос, упёрся прямо в лицо ему добрыми, но всё равно непроницаемыми узкими глазами и сказал:

– Знаешь, братишка… Я могу ошибаться, но, думаю, очень высоким ты не вырастешь. Амбалом не станешь. А люди… они разные встречаются. Есть такие, совсем дрянные, трухлявые люди. Не упустят удовольствия почесать кулачки на более слабом…

Сташек сидел перед Володей, напрягшись. Он уже знал, когда тот шутит, а когда серьёзно говорит. Сейчас это было, он видел, очень серьёзно.

– Хочу показать тебе кое-какие приёмы, – продолжал тот. – Ты просто запомнишь, затвердишь. А когда подрастёшь, они пригодятся. Пока вот, возьми. – И протянул девчачью прыгалку, купленную в «Культтоварах». – Бери, бери… Попрыгай, не стесняйся. Отличная тренировка ног! Каждое утро прыгай. Ноги – они не только для бега-ходьбы или для велика.

И оставшиеся пять дней до Володиного отъезда они повторяли и повторяли разные увёртки и ускользания, обманки и коварные тычки, которые, попадая в определённые места тела, отзывались неожиданно дикой болью. Володя называл это «приёмами». Он в эти дни говорил больше, чем за все три месяца письменной учёбы, повторяя по многу раз то, что, считал он, Сташеку положено было запомнить. Останавливался и заставлял мальчика повторить и демонстрировать то, что зазубрил.

– Никогда не наращивай мускулы, – говорил Володя, – это всё чепуха. Сила мужчины в том, чтоб в нужный момент напрячь все возможности души и тела, а после расслабиться. Перед ударом заточи мысль – и бей наверняка… Старайся никогда не бить первым. Отвечай словом, лучше – насмешкой. Особенно, если есть зрители. Запомни: насмешки боятся все. Она даже самых сильных ослабляет. Уходи от ударов, особенно в начале стычки, у тебя лёгкие ноги, используй это, измотай противнику нервы, и главное: не приближайся, до последнего тяни; если коснулся его хоть пальцем – всё, это уже драка.

Он нарисовал куском кирпича большой круг, пояснил задачу: «Не касаясь противника, но и не выходя за пределы круга, – увернуться, переместиться, оказаться за спиной врага». Он скакал, Володя наступал, он уворачивался, Володя доставал его чувствительными тычками то справа, то слева. Это длилось и длилось до бесконечности, ещё и ещё; Володя стирал очертания круга и следующий чертил более тесным, пока круг не сузился до двух метров. И тут началось новое: защита лица, положение рук…

– Ты выглядишь увёртливым, но хлипким, и противник бесится, и ужас как хочет тебя достать и ухлопать, – говорил Володя. – Вечно ускользать не получится… Время тикает, противник в ярости и на пике азарта… И тогда… запомни первый приём: внезапно ты ломаешь схему, – не уходишь, а идёшь на сближение, якобы собираясь нанести удар. Замахнись! Всё внимание противника – на твои руки, а ты – вот сейчас смотри во все глаза: правой ногой подсекаешь его правую ногу… он летит мордой в землю, а ты наклонился и – хрясь! – рубишь ему шею ребром ладони… А больше и не надо, бой закончен. Только один болевой приём: в районе ключицы… вот здесь, двумя пальцами, большим и указательным, пережми эту мышцу – твой противник взвоет от боли. При твоей щуплости – идеальная тактика боя… Запомнил? А сейчас повторим всё с начала.

Он ужасно скучал по Володе, долго скучал, иногда казалось – всю жизнь. У него появлялись разные друзья и приятели, возникали мимолётные знакомства, он перетекал из одной компании в другую, взрослел, страдал, предавал и был предан. Но уже никогда у него не было такого бескорыстного, такого великодушного взрослого друга, как Володя Пу-И, посланного ему судьбой на станции Каменово.

Что касается почерка, то – мелкий, внятный и округлый, – он всегда удивлял его близких, коллег, его женщин. И вопреки врачебной традиции и медицинским анекдотам, даже пациенты могли свободно прочитать то, что он писал на латыни.

Глава 3

Люди двора

Утро во дворе начиналось с появления пяти Петровичей. Четверо из них были безногими и разъезжали на деревянных гремучих тележках, особенно когда с травяной почвы двора тележка въезжала на мощённую булыжником площадку пакгауза и шарикоподшипники тарахтели гремучим горохом, перешибая даже вопли матюгаль-ника.

Пять Петровичей напоминали недособранный конструктор, при взгляде на них хотелось догнать того недотёпу-умельца, который то ли растерял детали, то ли наскучило ему человечков собирать, вздёрнуть за шкирку и накостылять от всего сердца – на будущее. (Впрочем, до будущего далеко, а при коммунизме вообще никаких калек уже не будет.) Трое Петровичей обходились культями вместо рук, а один вообще был одноруким под самый корень, под левую подмышку. Зато главный их Петрович, собственно, настоящий Петрович, по которому и называли остальных, был героем и предводителем: у него имелись целая рука и целая нога, обе левые; нога была обута в чобот, резиновый сапог, обрезанный по щиколотку, а правая часть организма – для баланса – страховалась слева надёжным деревянным инвентарём: хороший костыль никому не помешает, говорил Петрович, с ним жить веселей.