Дина Рубина – Рябиновый клин (страница 40)

Всё свободное время Слава Козырин околачивался на голубятне, даже провёл в дом самодельный телефон – если жене что понадобится. Его долговязая летучая фигура так часто возвышалась на железной крыше сарая, маяча сквозь крупную металлическую сетку голубятни, будто угодил туда голубь-великан из другой вселенной. Батя говорил, усмехаясь: «Интересно, когда это Славка троих детей настрогал? Не иначе как по телефону», – тогда ещё не догадываясь о горькой подоплёке этой невинной шутки.

Мать у них была красивая: стройная, черноглазая, крутобёдрая. Почти открыто блядовала – с кем подвернётся, кто подмигнёт. И главное, ничего не скрывала, первому встречному, да и всем соседям жалуясь – Славка-то, мол, импотент! За что ж ей-то страдать… И как оно бывает в провинции, во дворе, где каждый на виду и каждый о другом знает всю подноготную, потёк за Славкой придушенный такой стыдный шепоток: а куда, мол, бабе деваться? Это ж не блядство, мол, а чуть ли не прописанное лечение… Может, кто из женщин Славке намекнул… или кто из мужиков отпустил подлую шуточку. Это уже потом, перетолковывая-перебирая причины трагедии, соседи сокрушались и на поминках, как водится, обливались пьяными слезами, ханжили: «Эх, Слава, и с какого ж горя ты, друг сердешный, руки на себя наложил… голубем сизокрылым улетел», – гнусная, бесстыжая слободская шарманка.

Потому как, да: Славка повесился. Прямо в своей голубятне…

Стах уже учился в Питере и, услышав новость, отшатнулся, будто его в грудь толкнули. Будто воздушный змей коробчатый, ярко-жёлтый, рухнул прямо на голову, или ракета из фотоплёнки взмыла в небо и, упав, опалила макушку. Он представил, как Славка висит в огромной клетке своей голубятни, видимый напросвет не только всему двору, но и пассажирам проходящих поездов…

Будучи медиком, подумал с отчаянием: проклятая баба, ведь Славку можно было вылечить! Вспомнил, как гениальными своими руками тот шуровал проволокой в нутре «дугласа», как полнилось сердце мощью летучей власти над городом…

А тихий Андрюша, люто ненавидевший мать, спустя годы стал настоятелем церкви, преобразованной из магазина «Культтовары», – того магазина, где Сташек покупал кисти-краски, блокноты и всякую занимательную мишуру, пошучивая (и в самую точку), что в «Культтоварах» торгуют предметами культа.

Всевозможные тетради, блокноты, карандаши-резинки-ручки-точилки Сташек обожал, копил про запас в заветной «пище-бумажной» тумбочке; купив, неделями держал чистыми, вынимал, перебирал, листал-разглаживал… и прятал обратно; сомневался, прежде чем сделать первую запись или провести линию, или вставить в круглую точилку чистенький, целый, с глазком грифеля гранёный карандаш. «Ну, давай уже, вспаши целину пище-бумаги!» – усмешливо говорила мама, и Сташек открывал тетрадь, расправлял, проводил ладонью по сгибу и аккуратным бисерным почерком вписывал дату: число, месяц, год. И думал: что бы ещё такое написать важное? Какую-нибудь мысль, которая… (мыслей у него было до хрена, считал он).

Смешно: читать научился рано, лет четырёх, и можно сказать, сам: просто некоторые буквы – походя, через плечо, собираясь на свидание и высоко закалывая клубень волос на затылке, – показала взрослая сестра Светлана, «чтобы отстал». Вернее, не показала, а прошепелявила сквозь шпильки во рту. Остальные, чётко артикулируя, протяжно пропела мама. И передвигая линейку по строчкам в книге, где-то узнавая, где-то угадывая буквы, Сташек медленно продвигался от строки к строке. Тем летом основным местом его пребывания стала прислонённая к торцу дома лестница, сколоченная из толстых деревянных брусов. Он взбирался на самый верх, усаживался на последнюю ступеньку, спиной приваливался к дверце чердака и… пускался в путешествие по буквам, кропотливым усилием объединяя их в островки слов, нащупывая островки смысла, а пробелы восполняя по своему разу-мению. Книга попалась та, что стояла у Светланы на нижней полке: письма А. С. Пушкина. (Впоследствии самой любимой книгой – до седьмого класса! – был «Волшебник из страны Оз» Баума. В клубной желдорбиблиотеке, куда они с мамой были записаны, оказалось несколько книг Баума. А выкинутая жалким перелопатчиком Волковым глава о жителях фарфоровой страны, охраняемой дерущимся деревом, была особенно любимой.)

Так вот, читать-то научился рано, лет четырёх. А писать не умел! Не смел: казалось, это особая тайна. Как-то рука робела. Даже печатные буквы не решался выводить, будто невидимый страж навесил на руку тяжеленный замок. «Ну ладно, – думал огорчённо, – в школе научат. Там любого болвана учат всему-на-свете…»

Но вышло иначе.

За грибами, за белыми, они ездили в Каменово (одна остановка на электричке в сторону Горького), а если за груздями – то в Скоропыжку, в сторону Владимира. В один из таких выездов всего семейства по ранние грибы Сташек тихонько смылся. Вообще, это занятие, грибосбор, он считал идиотским: упрёшь в землю рога и ничего, кроме грибных шляпок, присыпанных жёлтыми иголками сосен, вокруг не замечаешь… Он-то любил побродить, башкой повертеть, там подметить, тут застрять, ещё и палочку выстругать… Сосновый бор на всполье покрывал много километров и был зеленомошником, – с цветастым ковром черничных и брусничных россыпей. И дышалось там, мама говорила – «в дюжину ноздрей». Ещё бы: головокружительный слиянный запах трав овевал голову и плыл-стелился, терпко-душистый, мятный-полынный; прогибался под мощным смолистым духом вековых сосен.

Мальчик покрутился в тот день меж согнутых спин, насмотрелся на скачущие солнечные пятна в траве и на стволах, развернулся и пошёл к железнодорожной платформе. За него никогда не волновались – мама считала, что сын самостоятельный, везде разберётся, тем более в лесу; называла его «лесной кикиморой». Он и правда в лесу отлично ориентировался, ни разу в жизни не заблудился.

…Выбрел на косогор и повалился в траву. Внизу с протяжным железным воплем проносились поезда. Сташек прикрыл глаза и сквозь оранжевые веки изнутри следил, как тёмная мощная торпеда поезда врывается, заполняя грохотом мир, и исчезает, вновь оставляя искристое оранжевое поле внутри головы.

Вот тут к нему и подошёл Володя. Откуда-то сверху взрослый голос спросил:

– Братишка, ты не заблудился? Помощь не нужна?

Сташек нехотя приоткрыл один глаз, собираясь послать подальше участливого дяденьку, но, проморгавшись, увидел, что тот и сам почти пацан и – хороший. Володя был невысокий, костистый сутуловатый юноша с длинными чёрными волосами, заправленными за уши. С добрыми узкими глазами. Индеец!

– Нет, – сказал Сташек, садясь. – Я никогда не заблуждаюсь.

– А я – да, – вздохнул индеец и сел рядом. – Только ногой ступлю в пять деревьев – всё, мне кранты, так и хочется завопить: спасите ребёночка! – И рассмеялся. Сташек удивился: такой взрослый – и не боится оказаться смешным, сам себя перед пацаном высмеивает.

Володя оказался не индейцем, а корейцем; а фамилия чудная такая: Пу-И, – он написал её прутиком на утоптанном пятачке земли. Его родители, кавказские корейцы, ещё в войну бежали от немцев аж до Нерехты, в Костромской области. Там их приютила какая-то набожная семья, и в благодарность они крестились, и Володю, когда родился, тоже крестили… Сейчас он жил в Каменово на заработках, но скоро должен был возвращаться: спустя столько лет, прожитых в Нерехте, родители надумали возвращаться домой, на Кавказ: мать сильно болела, тосковала по теплу. Всё это Володя сразу и просто рассказал Сташеку, как взрослому, напомнив этим батю. Тот тоже никогда не сюсюкал, не приспосабливал к возрасту сына ни голоса, ни манеры говорить.

Было Володе семнадцать лет. Работал он на торфоразработках, а угол снимал у одинокой женщины с ребёнком.

– За харчи, – пояснил. – Ну, и за работу немножко: дрова там наколоть, где что забить-поправить, забор починить… Корова тоже имеется, её доить надо…

– А ты всё это умеешь? – удивился Сташек, и тот легко ответил:

– А чё там уметь, я ж деревенский.

И поддавшись вдруг странному порыву, – тут и симпатия сработала, и внезапная надежда, и зависть, когда Володя написал своё имя прутиком, – Сташек спросил:

– А писать… на бумаге… по-настоящему, тоже умеешь? – И добрый кореец Володя не рассмеялся, не вышутил мальца, – мол, кто ж в моём возрасте писать не научился, ты в своём уме? – нет, он внимательно посмотрел на Сташека узкими глазами и серьёзно ответил:

– Умею писать. И даже хорошо умею. Хочешь, научу?

Так он стал ездить к Володе в Каменово…

Тут надо кое-кого постороннего-городского просветить насчёт местных способов катания на велосипеде, ибо на станции все, даже такие мальцы, как Сташек, очень рано осваивали это средство передвижения. Просто надо приёмчики знать: прежде всего снять седло, а на раму надеть голенище валенка, разрезанное вдоль и обмотанное тряпками. Это и будет твоё первое седло. Но ещё раньше ездили «под рамой»: левую ногу ставишь на педаль, правой отталкиваешься и быстро просовываешь её под раму, резко давя на правую педаль. Тут дело двух-трёх секунд, – успеть, пока велик не завалится набок. Успел, погнали: от автобусной остановки напротив вокзала нырнуть в переулочек, тот выводил к дороге, которая тянулась вдоль поля аэроклуба. Прежде дорога шлаковая была, потом её заасфальтировали, но Сташек всё равно ездил твёрдой и удобной тропинкой, что вилась рядом. От забора аэроклуба тропинка сворачивала к железной дороге, петляла меж сосен и через пару сотен метров выводила к платформе Каменово.