Дина Рубина – Мальчики (страница 57)

Он стоял на краю погасшего ада, в холмах окаменевшего пепла, над недрами смрадной геенны. Неужто его драгоценная коллекция навеки погребена в этих зловонных недрах, и уже никогда его рука не совершит поворот ключа, не заиграет музыка, не зазвучит голос проснувшегося механизма?!

– Здесь были и есть только мы, мы, и снова незадачливые, глупые, жестокие, сами себе надоевшие мы, – сказал отец. – И выходит, как ни крути, мы всё же изначальны и одиноки от сотворения мира…

Нет… о нет! В воображении Цезаря его коллекция разом поднялась в воздух и… улетела. Улетела туда, где в сияющем великолепии хранятся все шедевры часового искусства – все, с начала времён, с тех пор, как человеческий гений изобрёл Время, мерно звучащий ход его поступи…

– А звёзды? – шёпотом спросил мальчик.

– Звёзды… это твоё наследство. Ты можешь промотать его или умножить; это твоё благословение или… твоё проклятие. Выбор за тобой.

Его коллекция вознеслась в святой неприкосновенности и ждёт его где-то там, в океане звёзд, где «Отверсты горние, сапфирные врата, И вечный цвет любви под пальмами Эдема», где он, Ижьо, сможет, наконец, завести чудные механизмы, услышать такие родные голоса, узнать свисток, пыхтение пара, бубенцы и глубокий удар колокола. Узнать и радостно приветствовать каждый голос, окликавший его из детства.

Его уникальная, его неповторимая коллекция…

Не она ли спустилась с тех горних небес, от «сапфирных врат», осев перед ним в витринах экспозиции Музея ислама на улице Пальмах, в Иерусалиме?

Так женщина возникает в самом сладком сне, шепча: «Я твоя! Возьми же меня, о, возьми…» Когда, едва касаясь стёкол кончиками пальцев, он шёл вдоль витрин зала и, казалось, узнавал… – да! узнавал! – шедевры, знакомые с детства?! И шептал себе, что этого, конечно, не может быть, это другие часы, что спустя столько лет он уже не может достоверно помнить внешний вид многих механизмов… Что надо немедленно покинуть эту залу, не рвать себе душу, не истязать свою память…

Но та часть сознания, что снова и снова воскрешала мертвенные руины Варшавы, упрямо твердила: моя, это моя коллекция!

Когда, переждав весь кипеш с ограблением – не было газеты, которая не отметилась в какофонии воплей «общественности»: журналисты, эксперты, полиция, ведущие криминалисты и следователи, и кто только не выскочил на обозрение публики, – когда, переждав санитарные полгода, Цезарь правдами и неправдами добрался до Бухары, куда и собрался постепенно перевезти самую дорогую часть похищенного (главным образом бесценный брегет Марии-Антуанетты), он столкнулся с таким препятствием, о котором даже и помыслить не мог: его друг Генка Позидис умирал от скоротечного рака горла.

Цезарь сидел у кровати больного, растерянно глядя в измождённое болью неузнаваемое лицо, и в отчаянии твердил:

– Ген… ты, пожалуйста, держись. Как же я… с кем я?..

– А вот с ней… – прошипел Гена, с трудом выталкивая звуки из горла. И подбородком кивнул в угол, где за детским хохломским столиком сидела тринадцатилетняя девочка, подняв острые коленки чуть не до подбородка, сосредоточенно выводя чёрной тушью рыбку на собственном предплечье.

И усмехнулся с подушки, глядя на обескураженного Цезаря:

– Что, думаешь: спятил твой друг перед тем, как коньки откинуть?

– Перестань…

– Да именно то и думаешь. И ошибаешься… Лидусь, – позвал хрипло.

Девочка подняла голову от своих трудов, вскочила и подошла к отцу с нежно-вопросительным лицом. Была она высоконькая, лёгкая, голенастая, вся в крупке веснушек.

– Это мой старинный друг, Лидуся… Ему помощь понадобится. И ты, чего он просит, сделаешь. Рудник брошенный помнишь, наше серебряное царство? – Она кивнула. – Вот и думайте, как там всё лучше устроить.

– Поняла, папа. Тебе киселя дать?

– Ну, дай чуток. Есть совсем не хочется…

Девочка вышла из комнаты, а Гена откинулся на подушку и полушёпотом проговорил:

– Не дрейфь. Гузар на гузар! Это – самый надёжный человек на свете.

Наконец Цезарь повернулся и побрёл прочь.

Плакать он не мог, занемел на ветру, даже слёзы в носоглотке замёрзли. Выжженная где-то в желудке воронка горя с каждым шагом подкатывала к горлу, он поминутно сглатывал и судорожно, резко втягивал воздух.

Его сознание отмечало отдельные картины: весёлый красный трамвай на Зомбковской – видно, из первых пущенных, потому как прохожие останавливались, как громом поражённые, и бежали рядом, что-то радостно вслед крича; пустынная Варецкая площадь, до войны – украшение варшавского центра, с вознесённым над ней страшным скелетом «Прудентиаля», самого высокого здания Варшавы. Здесь всё было изрыто взрывами, в воронках от бомб застоялась гнилая вода, и весенний воздух трещал лягушачьими воплями…

Шайки мародёров там и тут прочёсывали подвалы разрушенных домов. (Они и спустя годы будут шарить по подвалам в поисках «еврейского золота».)

Дважды Цезаря заносило в те же лабиринты изуродованных улиц гетто, пока он не понял, что кружит и кружит, как оглушённая рыба, в окрестностях своего исчезнувшего дома. Вначале его сверлила безумная мысль: остаться тут на ночь, раздобыть где-нибудь лопату или кирку и попытать счастья, раскапывая и разбирая завалы, – вдруг откопает хоть что-то из погибшей коллекции? Но так и не смог точно определить, где именно был вход в дом, в отцовскую мастерскую.

На пересечении двух улиц, в расчищенном от обломков квадрате взорванного дома, работал уличный парикмахер. Он неплохо обустроился под козырьком, образованным треугольной плитой бывшей террасы, выступавшей из остова обгорелого здания. Вся парикмахерская представляла собой два принесённых табурета: на одном лежали ножницы, мыло, бритва и помазок, стояли тазик и кувшин с водой. На другом табурете сидел мальчик лет десяти, по шею обвязанный белой простынёй. Послушно склонял голову под руками высокого тощего парикмахера, сосредоточенно подбривавшего ему висок. Рядом ожидал своей очереди пацан лет пяти, в коротких штанишках на перекрещенных шлейках, – наверное, младший брат клиента. Все были очень серьёзны, каждый поглощён своим делом, особенно наблюдатель в коротких штанишках. Эта сцена почему-то задержала Цезаря. Остановившись поодаль, он отрешённо смотрел, как мерно и точно водит бритвой по затылку мальчика уверенная рука мастера.

– Млоды пане желает побриться? – спросил тот, не оборачиваясь.

– Возможно… – отозвался Цезарь.

– Млоды пане здешний?

– Уже нет…

Мастер поднял голову, держа на весу руку с бритвой, молча вгляделся в незнакомое лицо молодого человека тёмными ввалившимися глазами.

– Все мы уже нездешние, – пробормотал и вернулся к малолетнему клиенту, продолжая свою работу. – Все мы – тени прошлой жизни. Где проживала семья пана?

– На Рынко́вой.

Тот кивнул, ополаскивая бритву в тазике.

– У нас был салон неподалёку, – проговорил, – на Сенной. Роскошный, шесть кресел… Всё солидные клиенты, эти, знаете, «христиане в первом поколении»: адвокаты, врачи, чиновники – все, кто считал себя поляком и говорил только на польском и ни словечка на идиш, упаси боже. Как вспомню их костюмы, галстуки, трости с серебряным набалдашником, дамские шляпки-сумочки-перчатки… – Он бесстрастно, спокойной рукой обривал голову мальчика. – Но и они все, скажу вам, млодзеньче, уже не стригутся и не бреются.

Цезарь вспомнил старого Якуба Стрижкя-брижкя: при всех различиях двух разных миров, оба мастера – старый бухарский еврей в щелястой будке привокзальной цирюльни и варшавский мастер «европейского класса» из роскошного салона на Сенной – в чём-то главном были похожи; их пальцы, деликатно оттягивающие кожу на виске клиента, одинаково осторожно склоняли его голову то вправо, то влево…

Есть бессмертные занятия в мире, подумал Цезарь. (Отец сказал бы: «У фараонов тоже были брадобреи», – хотя чёткие края своей каштановой «шпицбрудки» каждое утро аккуратно подбривал опасной бритвой сам.) Но разве часовое дело – не одно из этих бессмертных занятий? – тут же спросил он себя.

Они с мастером скупо перебрасывались фразами, то и дело умолкая. Каждый ничего не спрашивал о собеседнике. Ни слова. Общие фразы, беглые осторожные взгляды… молчаливое понимание.

Наконец Цезарь неуверенно произнёс:

– Может, вы что-то знаете… Мой покойный отец, Абрахам Страйхман, был часовщик…

– Страйхман умер? – отрывисто спросил мастер и выпрямился. И покачал головой. – Ох, беда… Соболезнования, млоды чловеку! Ваш отец когда-то починил мне дедовские часы, которые никто не мог починить. До сих пор идут, вот, – он слегка выгнул запястье, – завожу исправно каждое утро… Ах, какая жалость! Он ведь был нестарым? А скажите, ваша сестра… – Он смущённо улыбнулся, и его хмурое лицо совершенно преобразилось: – У Страйхмана была очень красивая старшая дочь. Я даже приходил за часами дважды, чтобы увидеть её ещё разок. Сделал вид, что забыл дома портмоне. Она как, жива-здорова?

– Не знаю… – Цезарь пожал плечами. – Мы потеряли её из виду во Львове, в первые дни войны, и пока не можем сообразить, как и где её искать. Нас с мамой и сестрёнкой выслали в Валбжих, – добавил он.

– Валбжих? – Мастер покачал головой. – Так возвращайтесь, млодзеньче, и сидите там крепко. Поверьте, сюда не скоро вернётся нормальная жизнь.

– Да. Эти развалины…

– Дело не в развалинах! – горячо отозвался мастер. – Развалины бывают разными. Это место ужасающего, абсолютного зла! Пасть Геенома… Место непогребённых мертвецов. – Его лицо перекосила безрадостная гримаса: – Если б я мог уехать отсюда! Но я не один… и потому каждый день вот тут тихонько сшибаю гроши. Волосы и бороды у населения пока растут. На еду и на комнату пока хватает, а там увидим.