Дина Рубина – Мальчики (страница 56)
Этот путь через груды развалин напоминал поход по горным кручам, летний поход из довоенной школьной жизни, когда учеников четвёртого класса гимназии вывез на природу учитель гимнастики: бодрый усатый болван по кличке Жопастик (у него, при общей сухощавости, были выдающиеся желваки ягодиц, такие беспокойные и тоже бодрые в спортивных бриджах). Вернее, это был как бы сон о походе, и сон кошмарный: зловещие пропасти и ущелья обгорелых обломков на каждом шагу скалились острозубой ухмылкой. И всюду на тебя веяла, пробираясь за шиворот, забиваясь в ноздри, приторно-сладковатая вонь гниения: многие городские дворы и площади за минувшие годы превратились во временные кладбища. Ныне захоронения открывали, останки извлекали из ям и развалин и хоронили «по-христиански». За время, пока Цезарь добирался до Средместья, ему дважды встретились похороны: одни скромные, семейные, вторые «общественные»: в расчищенной протоке вдоль мраморных руин Дома под орлами тянулась молчаливая процессия. Впереди катафалка плёлся старый ксёндз в белом одеянии, с крестом в руках, за катафалком шли несколько женщин, за ними хвостом тянулись парами девочки разных возрастов в одинаковых клетчатых пальтишках. Кого это хоронят, мельком подумал Цезарь, директрису приюта?
Там и тут группы людей (в основном то были женщины) разбирали завалы. Среди прохожих тоже преобладали женщины. Цезарь шёл по разрушенным улицам
У полуобвалившейся стены Banka Polski, с огромными прогоревшими окнами, сквозь которые голубело небо, на низком табурете сидела грудастая тётка, туго обвязанная платком. У ног её стояла большая плетёная корзина с булками хлеба.
На Маршалковской, у киоска «Фото-минутка» из груды развалин торчал деревянный шест с привязанным куском фанеры, на котором углём было криво начертано: «Obiady Kawa Herbata Ciastka», и неподалёку в ожидании седоков стояла – столь неуместная в развалинах! – лёгкая пролётка. Господи, он и забыл в своей пыльной Бухаре, как выглядят эти элегантные ландо со стёгаными шёлковыми спинками сидений! Экипаж был засаленный, грязноватый, но большие тонкие колёса в порядке и подножки целы. Вскакивай и мчись…
Он подтянул ремешки своей котомки и пошёл дальше.
В дорогу он намеренно оделся победней: старая куртка с заношенным, скрученным в жгут воротником, с квадратной заплатой на правом рукаве, старые коротковатые брюки на долговязых ногах, растоптанные башмаки… Этот маскарад придавал ему вид быстро выросшего подростка. Златка, увидев брата «одетым как уличный клоун», откровенно потешалась, мать недоумевала – на какой помойке он накопал всё это шмотьё? Зачем? А вот зачем: его ни разу не остановили, ни в поезде, ни на вокзале, никто на него не смотрел, словно и не видел; любой взгляд обтекал недотёпу-провинциала и устремлялся прочь…
И да: Варшава торговала. В центре она представляла собой один большой базар. Торговали на Маршалковской, на аллеях, на Познаньской, Пружной, Хмельной… На Польной и на площади Трёх Крестов.
Сырой весенний воздух Варшавы – места пуста, где сквозь останки великолепного города упрямо пробивалась новая жизнь, – звучал хриплыми, зычными, сорванными и звонкими голосами: «Спички подешевели!», «Золото покупаю, доллары продаю!», «Сигареты, сигареты, египетские, венгерские, наши!»… Рыночная Варшава пробивалась сквозь смерть и разруху. Цепкая жизнь продиралась к людям, расчищая себе в развалинах пространство.
В Средместье голосила Варшава торговых прилавков, ларьков и приступочек. Иной прилавок представлял собой составленный из десятка кирпичей постамент. В кирпичах недостатка не наблюдалось, они валялись и громоздились всюду. Запахи еды настигали прохожего в самых странных местах: на углу Маршалковской и Скорупки мужчина с лицом директора лицея варил суп внутри сошедшего с рельсов и покосившегося трамвая, и продавал его тут же, со ступеней, черпая половником из огромной кастрюли, громко взывая: «Тыква! Ревень! Картошка! Рецепт-мечта моей бабушки!» Мечта действительно пахла заманчиво, и так хотелось остановиться, попросить плеснуть в котелок горячего супу…
Нет, сказал он себе, какой может быть суп… в двух минутах от дома!
Цезарь ускорил шаг, он уже почти бежал, ориентируясь на маячивший вдали костёл Святого Августина, огромной рыбьей костью вонзившийся в мутное небо. И чем ближе, по его понятиям, он был к знакомым улицам, тем прерывистей становилось дыхание, больнее колотилось сердце, уже чуя беду, уже принимая весь ужас и смысл открывшегося перед ним неоглядного поля руин…
Минут пять он по инерции ещё двигался вперёд, надеясь, что вон за тем поворотом, за тем углом откроется… Наконец остановился: некуда, не к кому, не к чему уже было бежать. Не на чем было взгляд остановить, ибо этот взгляд ни во что не мог упереться. Так отлетевшая душа неприкаянно несётся в пустых облаках, ещё не понимая, что отныне обречена на небытие.
Цезарь стоял на краю света. Перед ним простиралось небытие…
Он знал? Не знал? Просто не хотел знать, что после разгрома восстания немцы сравняли с землёй всё гетто? Все дома, магазины, мастерские и лавки, кондитерские и скупки, прачечные и сапожные будки, Большую синагогу, школу и детскую больницу, парки и благотворительные столовые, Гжибовскую площадь и окрестные улицы и переулки… Вся местность, куда взгляд добегал, была покрыта четырёхметровым слоем развалин.
Он стоял на краю небытия, озирая это поле смерти и немоты, что-то шепча одеревенелыми губами, тщетно пытаясь угадать в руинах свою улицу Рынко́ву, хотя бы призрак её опознать.
И всё уже понимал, всё понимал, но понимая, тем не менее исступлённо отталкивал от себя правду.
Наследство? Коллекция трёх поколений Страйхманов?! Это в твоей голове,
Исчезло прочее весёлое население часовой империи: зевсы и адонисы, артемиды и вулканы, фавны и нимфы, русалки и тритоны; целый рой разномастных ангелочков, вездесущих, как мухи; целый табун летящих коней; целая стая орлов и лебедей; целая псарня гончих; целый прайд львов; наконец, целых три Леды – две бронзовые, одна чугунная-позолоченная, – в изнеможении поникших под могучими лебедиными крылами. И конечно же, конечно, – его первая безгрешная любовь: босая дева Клио с книгой в руках, золотые её косы на прелестной головке. И такое спокойствие, такая невинность в её тонком античном лице…
И не плачь, парень, ибо не только, не только твоя коллекция исчезла, парень. Исчезли твои соседи, учителя и соученики, кроткая старая дева пани Рахела, библиотекарша из дворца Красиньских, что на улице Окульник, 9 (у неё был такой тонкий белый пробор в смоляных волосах); исчезли крикливые сиплые рыночные торговцы, чайная «У жирного Йосека», кондитерская с изумительными «наполеонками» (помнишь вкус сливочно-ванильного крема между хрусткими коржами? помнишь, как папа тайком совал вам со Златкой пару злотых, «но только чтоб ша, а то меня ваша мама прибьёт»?); и писчебумажный магазин с пресс-папье в витрине в виде медвежонка, присевшего на толстую попу, и прачечная, где пани Гражина принимала заказы, почему-то пропевая, а не проговаривая номера нашитых бирок, так и пела на мотив «до-ми-соль-до»: «Два-чтыре-еден-тши-и…»
А твой дантист пан Рышард Рапопорт – «с легчайшей рукой»! – у него и правда были такие большие мягкие руки и смешливые карие глаза: «Полощи-ка хорошенько пасть, крокодил!» А семейный доктор, толстяк Мировский, знакомый с твоей детской глоткой ближе, чем кто-либо из родни? А подружки Белка и Эстерка из соседнего дома, которые могли до одури прыгать через скакалку, нисколько не запыхавшись: «А ты так можешь, Ижьо? А со скрещёнными ногами? А повернувшись спиной?» – все, все, все они исчезли…
Весь огромный мир твоего народа исчез, рассеялся дымом, день за днём валившим из труб Треблинки, Освенцима, Собибора, Майданека; а кто-то гниёт в здешних подвалах и траншеях, в катакомбах городской канализации, а кто-то убит, добравшись до выхода, застрелен при первом же глотке чистого воздуха и свален никчёмной кучей прямо тут, где ты стоишь, – под глыбами кирпичных и каменных стен. И ужас в том, что некому и незачем их откапывать, и никому неинтересно их отпевать, да и некому их хоронить…