Дина Рубина – Мальчики (страница 26)

Мальвазия… – это разве не сорт винограда? Но я и тут промолчал. С дедом невозможно было сражаться, равной с ним в этом была только мама. Я промолчал, но факт, что эти двое так запросто и увлечённо перебрасывались шутками на таинственном «языке семьи», которым, как выяснилось, владел и «поляк», – этот факт меня озадачил.

Я стремительно рос, как это бывает между двенадцатью и пятнадцатью годами первоначальной жизни, я становился колючим, вздорным говнюком, а рядом со мной, и по большей части прямо у меня дома, стремительно рос мой друг Жорка – совсем другой человек.

Так вот, меня дед любил – по должности, я ведь был его единственным внуком. Жорку он любил за просто так, «забесплатно» – душевно, щедро, с насмешкой, в которой проскальзывало любование. Часто повторял, что Жорка – тип таинственный и штучный, что он – «охотник за тайной». Дразнил его «Скупым рыцарем тайников». Да он просто обожал этого засранца. И спрашивается, за что?! За то, что когда-то зашил ему разбитую мною губу?

Нам было лет по тринадцать, когда однажды мы с Жоркой наладились в киношку. Здоровые лбы вымахали: я рано вытянулся и в тринадцать уже передразнивал бас Филиппа Назарыча, нашего математика. Жорка всё время меня догонял, но так и не догнал: полголовы проигрывал, как второй в скачках. Тем не менее «мальчики собрались в кино», и что самое смешное, не куда-то, а в детский кинотеатр «Луч». Настоящий детский кинотеатр, где с утра и до вечера в двух залах гоняли мультпрограммы и разную карамель типа «Свистать всех наверх» или «Попутного ветра, синяя птица!». Но вечерами там показывали фильмы для взрослых: «Романс о влюбленных», «Вам и не снилось»…

В общем, собрались мы в киношку, уже продевали в прихожей босые лапы сороковых плюс номеров в пыльные сандалии, когда нас остановил разъярённый дедов рык. Что-то он искал у себя в кабинете, какие-то документы, которые буквально минуту назад положил на стол, не успел оглянуться, и вот они провалились «куда-то к чёгтовой матеги!!!»

Жорка в одной сандалии пошлёпал в кабинет, ибо помнил (а он всё помнил!), что Макароныч положил пачку листов вовсе не на стол, а на подоконник. И стоя в дверях кабинета, задумчиво созерцал, будто впервые увидел, роскошное трёхстворное окно в эркере. Это была единственная комната с эркером, которую мама так и не смогла отвоевать у деда, хотя пыталась. (Горько и громко рыдала на другой день после его похорон, не в силах переступить порог.)

Так вот, Жорка стоял в дверях кабинета в одном сандалии, не отвечая на мой нетерпеливый призыв, и смотрел на несуразный, в сущности, хотя и обаятельный этот комнатный флюс.

– Макароныч, – спросил он, – зачем вам это окно?

– Что значит, зачем окно, – сварливо огрызнулся дед. – Зачем потолок. Зачем стены. Зачем окна… для света!

– Свет сюда поступает сверху.

Да: в этой прекрасной комнате, помимо того эркерного, были в наклонном потолке ещё два окна, из-за чего кабинет деда всегда, даже в сумрачный день, казался пронизанным воздухом и дрейфовал куда-то в небо в волнах бледно-молочного света. А уж зимой, в редкий в Астрахани снегопад, я всегда забирался с ногами в дедово кресло, обнимал колени и, не отрываясь, смотрел, как в двух высоких столбах морозного неба роится над головой снежная кутерьма.

Подволакивая ногу в незастёгнутой сандалии, Жорка прошлёпал к эркеру.

– Вот тут проложить рельсы и поставить на них книжные полки, – буркнул он, размашистым жестом отрезая полянку эркера. – Полностью зашить этот сегмент с окном: на взгляд с порога – просто полки у стены, такие же, как эти. И комната станет правильной квадратной формы, не подкопаешься.

– К чему это? – помолчав, спросил дед, каким-то новым внимательным взглядом рассматривая Жорку.

– За полками будет тайник, – просто сказал тот. – Стеллаж отъезжает в сторону, вы заходите, задвигаете полки назад… и вас нет нигде. В одной из книг делаем фальшкорешок с глазком, и вы из тайника видите и слышите всё, что происходит в комнате.

Мой дед, за которым всегда оставалось последнее слово, который перебивал, наступал, доказывал и торжествовал, когда бывал прав, и ярился, когда ему указывали на ошибку; дед, который всегда лучше всех всё знал… – продолжал молча и слегка растерянно смотреть на Жорку, как бы не вполне его узнавая.

Тут, мне кажется, уместно заметить, что Жорка с детства демонстрировал необъяснимые качества личности. Ну, хорошо: его явный математический дар был врождённым, такое бывает не так уж и редко – мальчик одарённый и странный, слова «аутизм» мы в то время не употребляли. Но откуда, ради бога, когда и как нелюдимый деревенский пацан, с детства заброшенный матерью, изначально – я же помню! – косноязычный, мог научиться правильной и образной речи, особенно обстоятельной в моменты спора, когда требовалась сила убеждения? Абсолютный сюрприз! Загадка… И тем не менее я сам не раз прибегал к его способности скупо и точно, в нескольких словах формулировать мысль или проблему. Приходил от этого в постыдное раздражение, но всякий раз бывал вынужден согласиться именно с его формулировкой положения дел, именно с его взглядом на вещи и события. Прекрасно помню (нам было лет по пятнадцать) свою оторопь от вскользь произнесённой им фразы, показавшейся мне чеканной формулой: «К счастью, мы понятия не имеем о том, что ожидает нас в будущем».

Никакого тайника, само собой, дед из нашего великолепного эркера делать не стал, да и кто б ему позволил. Но дело не в этом. Дед никогда ни за кем не подглядывал. Никогда не подслушивал. Вообще, Макароныч был – самым явным, самым наглядным человеком из всех, кого я в жизни знал. (Рыбные его похождения не в счёт, страсть не укладывается в прокрустово ложе нравственных лекал.) Но на Жорку с тех пор он посматривал с уважением и тщательно скрытой заинтересованной опаской.

Много лет спустя, перед самой смертью – мама уверяла, что дед стал заговариваться, но я в это не верил, – он как-то обронил, что Жорка с детства «умел считывать страхи других людей, именно поэтому преуспел в своём опасном бизнесе».

– Ты хотел сказать – мысли читал? – спросил я удивлённо.

– Нет, страхи, – упрямо возразил дед. – Помнишь, как он предложил сделать потайную комнату за книгами, в моём кабинете: «Вы задвигаете за собой полки, и вас нет НИГДЕ»?

– Ну, и чего ж ты тогда напрягся, – насмешливо спросил я, – что за страхи такие он в тебе прочитал? По-моему, ни хрена ты в жизни не боялся.

Дед понурил голову, помолчал и возразил:

– Боялся… не за себя. За семью. Я всю жизнь боялся погромов. Ты не знаешь… У меня в погроме убили сестру, Миреле… Растерзали. Ей было шестнадцать… И я всю жизнь, где бы ни оказывался, прикидывал – куда, если что, я бы спрятал семью. В тот день, когда Жорка… В общем, он почему-то знал, он просто видел по мне, что я всю жизнь ищу спрятаться.

– Ты?! – переспросил я с недоверчивой улыбкой – Ты, который всю жизнь напрашивался на скандал, пёр на рожон, на стычки, на мордобой?!

– Почитай Юнга, – вздохнул мой старый дед. – «Кто смотрит наружу – видит лишь сны, кто смотрит в себя – пробуждается». Жорка сам с детства полон страхами, – добавил дед, – и потому науськан на них, как пограничная овчарка.

Много лет спустя я вспомнил этот разговор, когда Жорка похвастался мне по телефону: некий русский олигарх приобрёл замок где-то в Бретани и подрядил Дизайнера на розыски тайного хода, – якобы тот был описан в рукописи XVIII века, найденной в библиотеке соседнего монастыря.

– На черта ему сдался тайный ход, – поинтересовался я. – Монашек по ночам навещать?

– Да нет, – отозвался мой друг. – Думаю, не о монашках он заботится, а о дочерях. Его можно понять: три дочери, одна другой дороже. Семнадцать, шестнадцать и четырнадцать лет. Убийственная наживка для братанов.

Что касается его пресловутого «опасного бизнеса». Он не более опасен, чем наше с ним первое общее дело, наш первый взлёт в начале девяностых, обогативший нас, желторотых сопляков, вселивший в нас чувство захватывающей свободы и уверенности, что мы двое – умнее, рисковее, удачливее прочих иных. И что надо лишь держаться вместе и насмерть, и смотреть во все четыре стороны, спина к спине, срастись, слиться, не пустить никого третьего в наш идеальный тандем.

Как мы тогда были уверены в том, что жизнь только разворачивается, и всё под контролем, всё предусмотрено и всё можно просчитать!

А смерть Торопирена, при всей Жоркиной к нему привязанности, это «обстоятельство бытия», повторял я, вздыхая: старики умирают, мир праху и светлая память тебе, Цезарь ты наш Адамыч…

Вот только светлого в этой памяти, как и в грандиозном преступном его наследстве, обрушенном на Жорку, а значит, и на меня, было – кот наплакал. Тем более что хранить это наследство, эту его проклятую драгоценную коллекцию, предстояло, собирая её по крупицам, как в сказке – за тридевять земель. Начиная с Бухары, жёлто-бурого города синих и бирюзовых медресе, пропитанного запахами дынь и айвы, затхлым запашком застоявшейся воды городских прудов. С Бухары начиная, где наш тандем – наш с детства, с разорванной и зашитой Макаронычем Жоркиной губы, нерушимый тандем наш, – треснет и расколется, как астраханское небо раскалывалось в летнюю грозу под огненным трезубцем молнии.