Дина Рубина – Белые лошади (страница 63)

Он шевельнулся в попытке нащупать границы пространства вокруг себя – правая рука, перебитая, не поднималась. Да и левая не была геройской рукой. Грудь и бока болели при каждом вздохе: значит, и рёбра повреждены… Передавленная гортань хрипела и всхлипывала.

Он вспомнил всё, до последней минуты, – до того момента, когда Виктор запихивал Людмилу в дом – руками, коленом заталкивал внутрь, хоть так пособляя сыну… Родственнички… Но где же я… Нет, не лежать так! Двигаться… Двигайся, чёрт!

Он с трудом перекатился на живот и щекой ощутил сухое душистое крошево… опилки! Что это, где, куда его завезли – на лесопилку? И, господи, почему ж так нечеловечески холодно… Он вновь тяжело перекатился на спину. Высоко над собой в полнейшей тьме различил узкое лезвие тёмно-синего неба с крошечным огоньком звезды: щель где-то… в потолке?

И вдруг всё понял.

Ледник!!! Он лежал на полу в знатном леднике Матвеевых, к тому же раздетый лежал, в одной рубашке и в трусах. Значит, портмоне с паспортом, а заодно пиджак и куртку, забрал братец. (Логично: Аристарх Бугров – Аристарху Бугрову…) А ведь Пашка наверняка считает, что прикончил его. Или почти прикончил. Уверен, что холод ледника завершит дело. Дурак ты, Пашка! Вот холод меня и спас. Сколько было случаев, когда мёртвые с виду алкаши приходили в себя в морозильниках морга.

А сейчас – двигаться! Выползти отсюда любой ценой!

Кричать, звать на помощь он пока не решался. Неизвестно, где сейчас Матвеевы. Хорошо, если уехали… Да и кричать вряд ли он сможет при такой боли в сломанных рёбрах, в передавленной Пашкиными лапами гортани. К тому же рана в голове принялась опять кровоточить, стекала струйкой по лбу. Плохо: одной действующей рукой порвать рубаху и сделать себе перевязку вряд ли получится. Но ведь у твоего предка получилось?

Опершись на левую руку, он попытался подняться, но лишь замычал от боли. Полежал ещё, стараясь припомнить географию этой проклятой могилы. Где-то тут должны быть ступени наверх, к щели между створами дверцы, к той звёздочке, что так весело к нему заглядывает. Ступени, по которым ты рёбрами и проехался, когда Пашка скинул тебя вниз.

Он медленно перевернулся на живот, подтянул колени, постоял так… и пополз по направлению к предполагаемой лестнице. Наткнувшись на неё, страшно обрадовался. Следующие минут двадцать с трудом и мучительной болью подтягивал себя со ступени на ступень, пока наконец не вполз наверх.

Здесь, у выхода, тоже было холодно, но не могильным мёртвым хладом, а живым снежным мартовским морозцем, уже напоённым предвкушением весны. Он потянулся к створе люка, толкнул её… и понял, что заперт снаружи.

Что ж, глупо было надеяться…

Он полулежал на ступени ледника, стиснув зубы и тяжело дыша, пытаясь постичь мысли и намерения Павла. Продали они дом? Судя по запаху остатней убоины в леднике, ещё нет. Каким идиотом надо быть, чтобы думать, что Пашка не навесит замка – на всякий случай. И от посторонних, и, значит, не был уверен, что закончил работу. Может, родителей торопился вывезти: зачем ему трепливые и нервные свидетели. А ледник за несколько дней уж точно прикончит кого угодно, даже вполне здорового мужика. Скорее всего, Пашка собирался вернуться сюда ночью дня через три-четыре, один или с подручными бугаями, – выволочь наружу тело брательника и вывезти куда-нибудь в лес. Не закопает же он меня тут, в огороде.

Ну, теперь ползи вниз… Да-да, вниз, болван, ищи что-нибудь, что выбьет петлю замка. Замок у них всегда был надёжным, а вот петли старые и расхлябанные. Так что – ползи… ползи, если ты такой дурак недальновидный. Нащупывай… ищи. А воспаление лёгких… – ничего, полечим антибиотиками.

Ещё через полчаса, сползши к подножию лестницы, он нащупал в темноте кабанью ногу – тяжёлую, чёрт, совершенно каменную! Ползти с ней наверх было в сто раз труднее… Но он отдыхал на каждой ступени. Кровь из раны на голове к тому времени прекратила течь, а вот силы как-то убывали. И только боль и бешенство держали на плаву, отрезвляли, не давали потерять сознание.

Крепко ухватив левой рукой кабанью ногу, упершись обеими пятками в узкую ступень лестницы и стараясь удержать равновесие, он поднял свой диковинный снаряд и ударил им в створы дверцы. И вскрикнул от боли.

– Ничего… – прошептал себе. – Ничего. Ещё разок… Ты же не собираешься… тут остаться…

Размахнулся сильнее, вновь ударил. И, уже не обращая внимания на боль, мерно размахивался и бил, размахивался и бил… Она поддастся – бах! – эта створа… – бах! – эта стерва… – бах! Не может быть, что-бы! – бах!!!..

Вдруг… снаружи… это что – скрип шагов по снегу?!

Он не мог ошибиться: это шаги. Это Павел вернулся – добить?! Стах замер, прислушиваясь. Крепче перехватил за лодыжку кабанью ногу, напрягся: та секунда, когда Павел отопрёт замок и откинет дверцу… – оглушить, резко двинуть в горло, пока тот не ожидает…

Но в морозной тишине снаружи прямо в щели пыхнул свет фонарика, и знакомый гортанный голос негромко позвал:

– Стах! Ста-а-х…

Он вскрикнул, застонал, заходясь от боли в грудине, выхаркнул сгусток крови и выронил кабанью ногу… Та с грохотом поскакала пересчитывать ступени.

Цагар припал к дверцам ледника, так что в щели закурился парок изо рта, быстро заговорил:

– В доме темно, он заперт… Никого нет! Потерпи, я за Михой щас… Он тут, на углу, в мотоцикле… не хотели шуметь… Слышь? Терпи, я щас… Терпи, дурак, кому говорю!!!

Те пять минут, за которые Цагар привёл Миху и они кистенём сбивали замок, показались Стаху самыми длинными в жизни. Когда откинув свободные дверцы, братья подхватили его под мышки и потянули наверх, от боли он потерял сознание…

…и пришёл в себя уже в Поповке: Цагар с Михой вытаскивали его из коляски мотоцикла – цыганского фаэтона, уже другого, вполне приличного. И он мычал и тянулся, стараясь как-то помочь, но идти не мог… Подхватив его под мышки, Цагар командовал Михой, державшим его ноги. Они заволокли Стаха на крыльцо и потащили в дом, а навстречу уже катилась Полинка – в ночной рубахе, в тёплом платке на плечах, семеня ножками в меховых тапочках. Она дрожала и вскрикивала:

– Живой?! Живой?!

– Полинка, жизнь моя, – пыхтел Цагар, – отойди, грёбанатваврот… Грей воду… и простыни давай чистые!.. Тряпки любые тащи… И никому ни слова, слышь?! Убью!

…И Стах, лёжа на полу, на расстеленном старом одеяле, блаженно уплывал в боль, в тёплое марево жизни, в запахи дома… пытался что-то выговорить… и не мог. Губы разбиты были, гортань болела… Слёзы лились обильнее, чем кровь – непослушные, горячие… Он покорно терпел, когда промывали рану на голове, и вновь потерял сознание «от ничего», едва голову перевязали. Последнее, что слышал, был голос Цагара:

– Говорил я ему: «Возьми басалык!» Всегда был нахалом…

Глава 7

Обретение Лёшика

…В роддом она примчалась на такси. В зале выдачи младенцев уже сидел сосредоточенный и деловитый Рома; у ног его стояла большая клетчатая сумка, в какой «челноки» перевозят товар. Рома явно нервничал и минут через пять достал Анину шубку, развернул и заботливо раскинул на стуле – готовился встретить жену. Потом всё же свернул и сидел, баюкая на коленях песцовый свёрток.

Увидев Надежду, он отвернулся. Так и сидели в разных концах зала, друг на друга не глядели, оба уставились в кафельный пол: он – с шубкой жены на коленях, она – прямая, с пустыми руками, словно готовилась к рукопашной.

Наконец вышла Анюта, за ней – медсестра с «конвертом» на руках. Та отыскала глазами Рому, двинулась к нему:

– Поздравляю, папа, с сыночком…

– Не ему! – оборвала её Анюта и кивнула в другую сторону: – Вон ей, это – её.

Надежда поднялась и пошла: ноги-руки чужие, лицо застыло, губы сведены гримасой: была готова ко всему. Осторожно приняла «конверт» из рук оторопевшей медсестры, всё ещё не веря, не чувствуя ни веса ребёнка, ни своих ног… Попятилась, повернулась и вдруг – бросилась бежать.

Прижав к себе ребёнка одной рукой, второй с силой распахнула дверь на тугой пружине, вывалилась на улицу… Заметив впереди пустого частника, дежурившего у роддома в ожидании счастливых пассажиров, замахала ему, закричала, кинулась, ввалилась внутрь и выдохнула адрес облаком пара. День был морозным.

– Ну, мамочка! Ну, врезали вы кросса! – Водитель покрутил головой, мельком глянул на неё в зеркальце заднего вида. – Это разве полезно после родов?

Надежда не ответила, тяжело дыша. Уголка «конверта» так и не отвернула; никакого любопытства к «личику», никакого умиления в ней не было; страсть была, ненависть; накопившаяся за эти месяцы звериная готовность загрызть живьём любого, кто встанет на пути. Пока ехали, всё время оглядывалась: казалось, за ней непременно погонятся – отнять; не могла поверить, что так запросто отпустили: ведь невозможно отдать нутро – выношенное, брыкливое-тёплое, вытуженное с кровью, с дикой болью – своё нутро!..

У подъезда щедро расплатилась с водителем и высадилась, по-прежнему намертво прижимая к напряжённому животу и груди столбик с младенцем. Поднявшись на свой этаж, отворила дверь, вошла и надёжно заперла её на оба замка. Теперь ни единый таран не смог бы пробить её крепость. Хрен вы нас достанете, вражины!

Да те и не знали адреса; передачу прав написали на её материнскую фамилию, не подозревая, что она снова её изменила. Недаром с полгода она бессонными ночами придумывала план. Свою квартиру в Люберцах сдала, сняла в Москве, в Замоскворечье. И опять повезло: хозяйка её маленькой съёмной квартиры на Ордынке, Раиса Павловна, оказалась председателем коллегии адвокатов. Надежда в первый же день сухо, в коротких деловитых фразах обрисовала ей ситуацию, и та сказала: «Не тужите, Надежда, есть ещё в этой стране порядочные люди. В обиду вас не дадим».