Дина Рубина – Белые лошади (страница 65)

И весь тот день не мог прийти в себя, работал, сцепив зубы, – мысленно матерился… Весь тот проклятый день думал о маме, вспоминал, как Наталья кричала ему: «…да Сонечка и не хотела помнить правды!!! Боялась – назад, в темноту, в грязь, в поезда!»

Поздно вечером позвонил Лёвке: не знает ли тот, как отнимают детей у наркуш… если по закону?

(Девочка была рыженькой, не выходила из головы.)

– В смысле… удочерить? – уточнил Лёвка, спокойно выслушав поток его горячечной речи. – Не сходи с ума, идиот, куда тебе ещё ребёнок! Кто за ней смотреть будет, пока ты вкалываешь – Гинзбург, Муса Алиевич? Так он чуть не круглый год на даче сидит и рехнулся окончательно…

О, дача! Дача… Это отдельная глава питерского житья-бытья.

Стах появлялся там время от времени, если вдруг выпадал свободный денёк. Там можно было завалиться на старый топчан, и выспаться. Можно было напиться с Гинзбургом не только чаем. Можно было выйти во двор, присесть на ступеньку крыльца, закурить, закуклиться… Сидеть под бегущими облаками, вспоминая дом, мамины грядки, цыгана «Хурды-мурды» с его телегой, запряжённой в крылатую лошадь…

Кстати, в устном репертуаре Стаха рассказ «об имении» занимал своё достойное место.

Дача находилась на станции Дунай – что само по себе смешно, ибо в окрестностях там не только Дунай отсутствовал или, скажем, озерцо плоховатое. Там даже карьера никакого не было – нырнуть разок. До Ладожского километров пятнадцать, что по тем временам расстояние необоримое – без машины-то.

Место непрестижное, дачный посёлок, дома и дома. Именно там Лазарь, брат татарина Гинзбурга, много лет назад выбил участок. Там на старости лет Зови-меня-Гинзбург живал месяцами – больше, чем в собственной комнате на Жуковского. Возможно, потому, что в строительстве данного семейного объекта принимал самое деятельное участие, хотя семья уже тогда старалась оградить его от соприкосновения с людьми и окружающей фауной. В семье уже тогда его считали абсолютно чокнутым.

Вот типичный эпизод из его жизни.

Поскольку дачу братья строили из всякого бросового дерьма, Зови-меня-Гингзбург с огромным рюкзаком ездил по окрестным деревням в поисках стройматериалов. Ездил-ездил… и однажды пропал на трое суток. Вся родня бросилась его искать: решили, что он, как обычно, ввязался в какую-нибудь драку, что его прибили, сбросили в овраг, в болото… Лазарь осунулся, колесил, как безумный, на велосипеде по окрестным лесам – искал растерзанный труп брата…

И вдруг тот нашёлся: Зови-меня-Гинзбург сидел в местном КПЗ.

– Что случилось?! – возопил воскрешённый Лазарь. Да ничего особенного: купил за наличку старые доски без документов, менты задержали в поезде и забрали к себе – может, в надежде выручить пятёру-другую: жить-то надо.

– Но ты ведь… ты бы мог попросить позвонить… – пытался понять Лазарь, когда старик уже сидел дома, попивая свой чай, по которому соскучился в КПЗ. – Мог ведь как-то нам сообщить?

– Не хотел тебя беспокоить, – отвечал Зови-меня-Гинзбург, обстоятельно размешивая мёд в стакане. – Там тепло, светло, кормят. Ну сидел… это ж не повод кого-то беспокоить… Пусть гои горят в аду.

Словом – дача. Дом как дом, как все возведённые народом послевоенные деревянные халабуды: две комнаты и застеклённая веранда. Ну, печка ещё была, и неплохо грела – с условием, что зимой в доме всё-таки надо было сидеть в «душегрейке».

А вот кухню братья решили строить сами, гораздо позже – в восьмидесятых.

Вообще, для кухни люди просто покупали списанные где-то строительные вагончики. Но эти два братца-всех-умней решили возвести свой особый вагончик. Лазарь до пенсии был заместителем начальника ленинградского «Фасадремонта» и в семье считался авторитетом в вопросах строительства.

Далее в повествовании Стаха «О даче» следовала вставная новелла:

– Тут надо слегка отвлечься на почву, – говорил он. – На неё когда-то и Пётр Великий отвлекался. Данная местность, она понятно какая: болото. Дёрн, под ним – вода. Полуглина, полу-грязь. Строить в таких местах нельзя, да и зачем? Широка страна моя родная. Чтобы здесь строить, надо многое учитывать; надо нестандартно мыслить. Скажем, сваи вбивать. Извольте-ка на пять-десять метров в глубину болота засандалить сваи, а на них уже возводить свой ампир. Способ безумный, конечно. А куда деться? Взбрело же Петру, а за ним и другим идиотам возводить в этих бесчеловечных краях человеческое жильё. Словом, два Гинзбурга, сыновья полоцкого шойхета, достойные продолжатели дела Петрова… выкапывали яму, вбивали туда столб метра на три… и пошёл: один, другой, третий… Тринадцать тонких, по заказу отлитых бетонных столбов были вбиты точнёхонько в болотную тину.

Дело в том, что и место на участке выбрали максимально удачное – подальше от дома, поближе к уборной, но главное: на плавуне, о котором многократно предупреждал братьев сосед их, Захар Титч. А плавун – тоже местная реалия, характерная для питерских болот: это неустойчивый пласт почвы, который всё время меняет свое местоположение.

У Захар Титча у самого дом плавал уже лет двадцать. Но Моисей и Лазарь отвечали соседу (что характерно – на идиш, ибо белорусский пацан Захарик некогда был воспитан в еврейской семье), что всё это – фигня, и что срать-пердеть, колесо вертеть… И проект века начался.

Повторимся: люди попроще покупали на стройках списанные вагончики, где по выходным жарили себе котлетки и варили макароны. Но Лазарь, великий строитель, передовик «Фасадремонта», разработал вагончик рукотворный: с виду это был такой курятник, склёпанный из разного скупленного по окрестным стройкам, недоукраденного дерьма, покрытый тяжеленными листами железа, тоже купленными по дешёвке с разбора домов. Весили эти неподъёмные листы столько, что впоследствии рассказы о строительстве пирамид Стаха не удивляли. В листах этих, к тому же, оказалось множество дырок, через которые все годы внутрь вагончика затекала вода.

И конечно, сразу же вагончик стал путешествовать по участку, иногда забредая к соседу. Он съезжал со столбов, кренился, норовил рассыпаться. Каждый год все наличные в семье мужчины: оба братца Гинзбурги, Горик с отцом, а потом и приблудный Стах – если удавалось вытащить его из Питера – водворяли вагончик обратно: поддомкрачивали, подсовывали брёвна – способ, известный ещё в Древнем Египте. Всё это продолжалось из года в год… пока семья и сама не покосилась, не стала разваливаться и разбредаться, съехала с советского плавуна по разным направлениям.

Просто, случилось это уже после смерти Зови-меня-Гинзбурга, ибо никто и с места тронуться не смел, пока тот был жив. А умер он глубоким старичиной, аж в девяносто шестом, спустя год после отъезда Аристарха. Так что хотя бы Зови-меня-Гинзбурга, татарина Гинзбурга, Мусу Алиевича Бакшеева, Стаху не пришлось хоронить.

Умер тот шикарно.

Брат его Лазарь так и говорил всем и каждому на похоронах: «Моисей умер шикарно!» – что, впрочем, не мешало ему обливаться слезами.

Произошло это на той же даче, где старенькая стиральная машина, шестьдесят восьмого года производства, дала наконец серьёзную течь.

– Эта манда косорылая течёт уже без стыда, без совести, – заявил внуку Зови-меня Гинзбург и пошёл прикрутил какую-то заржавелую шайбу – рукой.

– Понимаешь, он прикрутил шайбу… – рассказывал Аристарху Гораций спустя пару лет. Они сидели в закусочной на улице Бен-Иегуда в Иерусалиме, и Горик впервые пробовал местную шварму, лучшую в городе, и даже в стране, по утверждению Стаха. – Прикрутил он ту чёртову шайбу и был очень доволен. Сказал: «Это навечно, Гораций. Вечность – на меньшее мы не согласны!» Пошёл и прилёг. Я думал, он отдохнуть хочет. Я его и не беспокоил… Через час заглянул, а он уже остыл.

Вот тут Стах и услышал рассказ (впоследствии ставший каноническим, как Нагорная проповедь) про то, как Горик, мастер спорта по вольной борьбе, плоскогубцами откручивал завёрнутую дедом шайбу. Ту самую, что дед завернул рукой. Рукой, понимаешь?! За пять минут до смерти.

А Лёвка Квинт уехал в конце девяносто четвёртого и вовсе для Стаха неожиданно. Впрочем, коллега Квинт всегда был человеком загадочным и сюрпризным: внезапным, налётно-ослепительным. Он и женился, как Стаху казалось, с бухты-барахты, на совсем неприметной девчонке – это после всех-то красавиц Кировского кордебалета, после длинно-туманной любви аспирантки универа, дважды глотавшей из-за него барбитураты… Словом, Эдочка как-то выпадала из блистательной череды его сногсшибательных дев. Но поразительно соответствовала самому Лёвке: коротышке с ухватками и зубастой улыбкой обаятельного Робин Гуда. Оба они просто на редкость друг другу подходили. Стах въедливо пытался выяснить: это любовь?! Пока не узнал о приготовлениях друга к отъезду.

– А ты что – еврей? – спросил Стах, ошарашенный известием, что вот буквально через две недели… Да они на свадьбе-то отгуляли чуть не вчера!

– Я-то нет, – легко отозвался дружок. – Ты мою родословную знаешь: французский мародёр, подаривший сей мощный генетический импульс грядущим поколениям. Хотя чёрт нас всех разберёт. Кто и за что может поручиться в этой густой монголо-французской каше. Но! Какой же русский не любит быстрой езды… в данном случае за границу? А у Эдочки по данному пункту всё тип-топ, ну а врачу всегда найдётся кого резать и зашивать – при тамошних постоянных войнах.