Дина Рубина – Белые лошади (страница 61)
– Неужели узнала! – растроганно удивился он. Выдал гостинец – две сушки и пару кусочков рафинада, – который та благосклонно взяла тёплыми замшевыми губами. Погладил её по чудной морде, поцеловал… Если б не Цагар рядом, он бы ей многое сказал, зеленоглазой красавице. Но сейчас всё внутри у него было скручено, всё заперто на семь замков.
– Это ведь она?.. – только и выдавил. – Это Майка тогда… в ночном?
И Цагар молча кивнул, и не стал ничего ни спрашивать, ни добавлять. Всё же удивительной внутренней деликатностью обладал этот грубоватый цыган.
Да и о чём там спрашивать: в прошлый приезд Стаха они скупо перебросились несколькими фразами, из чего Цагар, и без того потрясённый видом своего друга – его лица, незнакомого и исхудалого настолько, что крупная нижняя челюсть, туго обтянутая кожей, казалась приставленной с чьей-то чужой головы, – понял, что тема закрыта. Ну что ж, подумал, бывает такое у некоторых вдовцов, бывает. Кто-то по умершей жене всю жизнь слёзы льёт, а кто-то даже имени не поминает и другим поминать не даёт. И поди разбери, который больше горюет. Странно: ведь Цагар знал, что Надежда выжила. Почему же мысленно и в душе он считал Стаха
Здесь, в конюшне, чудесно пахло: ухоженными лошадьми, конским волосом, сеном, отрубями… Стах стоял и молча смотрел на лошадь, которая вынесла из реки, из смерти его любимую, и только тяжело сглатывал, представляя эти минуты.
Наконец Цагар легонько хлопнул его пятернёй по спине, добродушно проговорил:
– Ладно, пошли в дом, там уже Полина стол накрыла.
Не сказать, чтобы дом был большим, но внутри он выглядел уютным, и даже по-цыгански роскошным: прихожая, две большие комнаты, просторная кухня с печью, с водопроводом и газовой плитой. И вокруг богато поблёскивало: обои с крупными золотыми узорами, шторы красного бархата с кистями и мебель импортная, полированная, – тоже с какими-то кручёными, с золотцем, вензелями. Ну и всюду, разумеется, ковры, как без них.
Видимо, Цагар был здесь, в посёлке, кем-то вроде добровольного старосты: похвастался, что для жителей провёл телефонный кабель, что добивается асфальта на дорогу – «уже сколько лет по раздолбанной ездим!». Сын барона, он считал себя
Полину Стах представлял себе такой же высокой и жилистой, как Цагар, а она неожиданно оказалась маленькой, кругленькой (на седьмом месяце) и уютной птахой; чем-то напоминала свиристеля в своём полосатом платочке на плечах. И такая же юркая, несмотря на живот.
Стол по нашим тощим временам потрясал воображение: маринованные огурчики, солёные грузди, свиные отбивные, пирог с капустой и жирный борщ, который Полина сама, отвергая помощь, носила в глубоких тарелках из кухни, держа тарелку обеими руками и сосредоточенно семеня, чтобы не расплескать.
– Не голодаем… – со сдержанным удовольствием проговорил Цагар, внимательным взглядом прослеживая жену от дверей кухни до стола, будто оберегая. – Почти всё своё.
Стах купил в каком-то подозрительном ларьке на станции бутылку водяры и вручил её Цагару, предварительно заметив, что не даёт гарантии качества.
– Да ладно те – гара-а-антия! – воскликнул Цагар. – Нанюхался столиц. – И ловко разлил водку по рюмкам.
Стах всё ещё думал о Майке – так она тронула его своей памятливостью. Мало гостинцев принёс, думал. Мало благодарил…
Цагар тем временем разговорился, вспоминая общих знакомых, докладывая – кто в армии, кто вернулся и спился, кого подрезали в драке, кто за что сел лет на пять. Барак не пустует: понаехало много пришлых цыган, хотят закрепиться и осесть. И никаких костров уже нет, и кибитки исчезли, как не было.
А в области плохо, как и по всей стране. Зарплат не выдают, поезда все почти – мимо, станция хиреет. Всей промышленности – фабрика Розы Люксембург и депо. Что едят? Работяги-то? Да что попало. Вот – отруби. Остались от живности, варят их и едят. Главное – запах чем-то перебить. А что делать, особенно весной, когда до ягод-грибов далеко, а картошку за зиму схомячили.
Цагар рассказывал… и панорама городка разворачивалась во всём своём криминально-хозяйственном развале.
– Есть ещё тут промысел, знаешь – «421-й километр». У нас человек пятьсот по округе туда ездит. Ежедневно.
– Что за километр? – спросил Стах, нанизывая на зубец вилки солёный рыжик. – Это за Дзержинском?
– Ну. Нижегородская свалка. Едут искать – и находят, что душа пожелает.
– Что находят?
– Да всё: еду, одежду… Это ведь целый город. Я был там однажды. Огромная свалища с пятиэтажный дом. Километра два кругом-бегом. При мне два «КамАЗа» вывалили помидоры – магазины выбрасывают. Капуста всегда есть, даже апельсины – гнилые, но можно выбрать. А уж одежды, обуви… – этого до хрена. Что у кого от умерших осталось, что богатые купили, не подошло – выбрасывают… Там радиоприёмники люди находят. Автозапчасти, радиодетали… Телевизоры случаются, между прочим – цветные. Ну, положим, чинить то-другое всё равно приходится. Так и что: люди и себе набирают, и на продажу. Выпивку найти вообще не проблема – вон прошлой весной там ящики с «Изабеллой» выкинули…
– А не опасно? – спросил Стах. – Промысел-то…
– Ну, во-первых, люди, случалось, проваливались: там слой мусора метров двадцать, не выкарабкаться. И бульдозеры поверху ползают, утрамбовывают… Вполне могут вывалить на голову пару тонн.
Когда Полина в очередной раз вышла на кухню, Цагар подался к Стаху над столом и тихо проговорил:
– Хорошая у меня жена, верно?
Стах одобрительно кивнул, не понимая, почему, собственно, это надо сообщать столь таинственным тоном, а Цагар добавил:
– Я давно решил, что на русской женюсь… ещё когда с Настей, с сестрой, то горе случилось… Я тогда думал-думал… и решил: нет, по-другому хочу. Не буду свою жену гнобить-заставлять, не буду её ни в чём неволить…
В этот момент появилась Полина с блюдом пирожков, и Стах ахнул и руками развел, мол – да сколько ж можно метать?! И Цагар, довольный произведённым эффектом, закончил уже в полный голос:
– У меня и дети будут учиться. По-настоящему. Не как я учился… В школу будут ходить, как положено. Потом – техникум, всё без дураков. Хватит бегать, Полинка! Сядь давай, сама поешь.
И пузатенькая птаха-свиристель уселась, посматривая на мужа блестящими любящими глазами, тоже кругло-птичьими, взяла пирожок двумя пальчиками и, переведя взгляд на Стаха, проговорила:
– А я вас знаю! Я соседка ваших родных.
– Моих родных? – удивился Стах, мысленно перебирая Южскую улицу, давние лица соседской ребятни, дружков и подружек его летних месяцев.
– Я ведь из Гороховца…
– А, – отозвался он не сразу.
– Наш дом прям-таки соседний с Матвеевыми… огород в огород. И я вас отлично помню, хотя вы с вашим папой не часто наезжали.
– Ну-у… да… – бормотнул он, не зная, что ещё сказать. Меньше всего ему сейчас хотелось калякать о гороховецкой семейке.
– Моя мама была на тех поминках по деду Назару. Она рассказывала, как вы круто врезали Пашке! Ему потом губу пришлось зашивать, а шрам так и остался, и Пашка, когда психует, его облизывает.
– Полинка! – негромко окликнул Цагар, мельком бросив взгляд на друга. – У нас есть о чём поболтать, кроме как об этом говнюке.
Но Полинка и ухом не вела. Вот тут, подумал Стах, мы и видим, кто кем в семье командует и кто на самом деле «старшой». Она отмахнулась пухлой ручкой, взялась за следующий пирожок.
– А мы с девчонками так радовались! – выпалила она доверчиво. – Радовались, что хоть кто-то его проучил, не стушевался. Мы же боялись его, с этой его кодлой. Как идут по улице, мы – бегом по домам. Помню, ходили слухи: они втроём снасильничали Розу Снегирёву. Она месяц синяя была, вся избитая… из дому носу не казала. Её мать сначала в милицию заявила. Она одна её воспитывала, отца там не было. Ну, эти и распоясались: наказать-то некому. Потом дядя Виктор, Пашкин отец, откупался – целых двести рублей заплатил Розиной матери, чтобы та заявление забрала. И как-то сразу Пашку в армию загребли. Видно, дядя Виктор подсуетился спрятать поганца.
– Я… не знал этой истории, – проронил Стах. – Мерзкое дело!
– Ещё бы, – вставил Цагар. – Они деньгами все рты позатыкали. У кого есть деньги, тот и прав.
– А у них и щас денег полно! – воскликнула Полина. – Пашка такой богатый из армии вернулся, да на «волге»… Дядя Виктор, он у нас сидел выпивал, рассказывал: Пашка, мол, здорово заработал в армии, прям, чуть не мильён…
– Да ладно тебе болтать, – добродушно перебил жену Цагар. – Мильён, тоже мне. Кто это в армии так богатеет, особенно щас – всё разваливается, и армия тоже… Пашку вон выперли.
– Нет, дядя Виктор сказал: он сам демобилизовался, приехал со страшенными деньгами, и во Владимире зарегистрировал свою охранную фирму. У него там двадцать мордоворотов по разным бизнесам, все при стволах. Так что всё им нипочём. Всю область держат в страхе. Виктор говорил – Пашка сам себе закон, с такими шишками корешится! С губернатором вась-вась… Да что: Пашка на собственного отца руку поднимает. Недавно морду ему начистил – прилюдно.
– Отцу?! – не поверил Стах.
– Ну, а что. Одной рукой держал его, пьяненького, за шиворот, другой так и хлестал по морде, а сам: «Не болтай, блять, не болтай. Не болтай!!!» И всё – на людях, прям стыдоба. Тёть Людмила бегала вокруг, кричала: «Пусти отца, сволочь, поганец, отпусти отца!» Ну и прочее… А вы почему салат так плохо едите? – кокетливо спросила она. – Невкусно?