Дина Рубина – Ангельский рожок (страница 56)

Медленно, сомнамбулой, он взобрался обратно на горку. Внизу под ним всё тем же целомудренным голубым кубом светился бассейн. Смертная тоска, из сердечной завязи пустившая метастазы по всему телу, выпирала, росла и ширилась за пределами его существа, вырастала над головой, курчавилась пышной кроной, поднималась в чистое небо, грозила заполонить весь мир – эти горы, чудесный дом, ни в чём не повинных людей и лошадей…

Он ступил на тропу, споткнулся и съехал-скатился на спине по камням, не выпуская из руки прикипевший к ней пистолет.

Поднялся, прошёл мимо бассейна. Удивительно: на столешнице барной стойки так и стояли две пузатые бутылки, словно на те пять минут, пока они с Пашкой катались, топтались и крушили друг друга в смертельной схватке, кто-то предусмотрительно бутылки унёс, а потом снова поставил на столешницу.

Свернув к обходной дороге, он двинулся мимо крапчатых, как стариковские руки, стен бывшей конюшни… Большой дом по-прежнему сиял ослепительным аквариумом золотого света, и оттуда всё лилась, лилась божественная музыка: глубокая нежность виолончельных пассажей; вопрос за вопросом, остающиеся без ответа.

Он прибавил шагу и пошёл быстрее, быстрее… в маниакальном стремлении отвязаться от Шуберта, от фермы, от того, что случилось там, наверху.

В конце концов побежал под гробовым сиянием луны, задыхаясь, останавливаясь на два-три мгновения, словно раздумывал – не вернуться ли, не ворваться ли в звучащую, сияющую огнями гостиную и крикнуть им во всё горло… Но поворачивался, пятился… и вновь бежал и бежал по дороге вниз.

В какой-то момент обнаружил, что так и сжимает в руке пистолет, и, подойдя к краю ущелья, размахнулся и с силой забросил «Глок» в холодную влажную бездну, в чёрную тьму, исходящую сладостными парами уснувших гор.

Ему чудилось, что широкие дуги виолончельной мелодии, пересекаясь и строя арки, сопровождают его, вместе с ним спускаясь всё ниже, преследуют его до самой деревни – а ведь при всей невероятной прозрачности горного воздуха, притом что звуки разносятся здесь очень далеко, такого просто не могло быть!

Безумный бег по мертвенно-белым улицам деревни Эль-Гастор, его собственная чёрная тень, догоняющая беглеца под светом ледяной луны, с той ужасной ночи преследовали его в снах.

Он забыл, как выглядела его машина, забыл её марку, цвет – да и что здесь можно было увидеть! Наконец повезло: случайно он наткнулся на свой арендованный «фольксваген», нащупал ключи в кармане джинсов (счастье, что не вывалились в драке!), забрался внутрь, включил свет и, стянув одной рукой рубашку, пропитанную кровью, осмотрел плечо: ничего страшного, царапина от пули, глубокая, но рана уже запеклась, хотя рука по-прежнему слушалась плохо. А вот вид – из зеркала молча пялилось на него пустое, дикое и белое, как эти ночные улицы, незнакомое лицо в обрамлении дурацких итальянских кудрей, – вид был просто ужасен. И кровь. Даже на лице – кровь, а уж вся рубашка, да и руки… они катались по кромке бассейна, один – пытаясь отнять пистолет, другой – стараясь выстрелить и убить.

Он включил зажигание и медленно тронулся, в поисках той площади с круглым фонтаном, истекавшим тремя вялыми струйками из каменного цветка. Нашёл не сразу – всё-таки было что-то зачарованное в этом проклятом клубочке улиц! – влез, высоко задирая ноги, в крошечную, размером с таз, каменную чашу, и минут двадцать, сидя на корточках в холодной воде, тщательно отмывался, – даже рубашку постирал.

Рука ужасно болела – видимо, мышца была задета глубже, чем он думал; во всяком случае, выжать рубашку досуха он не смог, натянул мокрую, холодную, на голое тело; плевать, высохнет по пути.

Наконец выехал в сторону аэропорта…

Оцепенелый, прямой, по-прежнему не способный ни о чём думать, держа руль одной рукой, гнал, гнал на предельно разрешённой скорости…

Оставив машину на стоянке Europcar, Аристарх достал из ячейки свой чемодан, заперся в туалете, в более просторной кабине для инвалидов и медленно, с трудом переоделся в чистое. Залепил пластырем рану на плече; достал из несессера ножницы и сначала клочковато отчекрыжил свою роскошную эспаньолку, а затем начисто сбрил этот дикий кустарник электрической бритвой.

Здравствуй, мой волевой подбородок, давненько не виделись! Главное, мой подбородок не видела и дотошная мамочка в деревенском кафе.

Ему хотелось и голову полностью обрить, но он не рискнул – представил, какое может привлечь к себе внимание в случае творческой неудачи.

Мысли постепенно возвращались в черепушку и вяло топтались там, как потерянные старики в Альцгеймере, натыкаясь одна на другую, огрызаясь, шарахаясь друг от друга и обороняясь.

Ты убил человека!

Да, убил. Подонка Пашку убил, хотя и не хотел.

Ты хотел, парень, просто боялся.

Ну, конечно, хотел, и, конечно, боялся. Не целился, пальнул от боли и злости. Это – рок, как в симфониях, понимаешь ли: тема рока…

Бог знает, какой словесный истерический мусор крутился у него в голове! Грудь его, помимо воли, дышала жадно и жалостно, и он пытался нащупать, нарисовать, угадать в провидческой тьме какие-то безумные картины: всё казалось, что Пашка отоспится и встанет – да что ему сделается, бугаю? Встанет и пойдёт… а пока…

…а пока он лежит там, в кустах, над фермой, и совсем не факт, что его принялись искать на ночь глядя, сразу после концерта… В конце концов, человек был явно не в себе, мог устать – ну не меломан, да ещё и астматик: устал и ушёл к себе в номер – отдыхать.

А наутро?

Во-первых, к завтраку никого там в шеренгу не строят, это не пионерлагерь, – каждый поднимается в своё время; и на конную прогулку тоже не каждого вытащишь из-под лавандовых перин. Запропастившегося бирюка, «русского гостя», могут начать искать позже, если к тому времени его не обнаружит какой-нибудь конюх, ведущий коней на выпас, или… кабаны, которые шастают там в поисках еды.

Он содрогнулся, представив лежащего Пашку в свете луны: его бритый пятнистый затылок, патрон ингалятора где-то в кустах… Как же астматику… без ингалятора! А главное: кабаны! Вновь навалился затхлый запашок убоины в гороховецком леднике, каменная кабанья нога, которой он, полумёртвый, пытался сбить навешенный Пашкой замок…

Он купил билет на ближайший рейс: «Аэрофлот», Малага – Москва. Тем лучше… Куда угодно, только не домой, где его сцапают очень быстро. Он прекрасно представлял себе бойкую молодую хозяйку деревенской гостиницы: как старается она помочь полиции, описывая внешность «того не очень молодого парня, он, знаете, улыбался и был такой вежливый», – а мамаша ей вторит: «Он сказал: Исраэль, Джерузалем». А наши, те быстро разберутся – где Иерусалим, а где Арад, да где уважаемый доктор со своими кудрями.

Нет уж, спасибо! А Россия большая, к преступникам сострадательна; Россия-матушка укроет убивца, как многих убивцев укрывала.

До регистрации оставалось ещё минут двадцать, и он купил кофе с круассаном, удивившись, что чувствует вкус и с удовольствием пьёт горький густой напиток. Вспомнил, что ничего не ел чуть ли не сутки, а кофе пил ещё в деревне, где безрезультатно ждал Володиного звонка… Где ждал звонка своего дорогого Володи…

Он достал телефон (всё равно минут через пять подарит его, опустелого, ближайшей урне), в последний раз набрал номер. И тот вдруг отозвался прыгучей забавной мелодией, будто воробушек хромает. Значит, что же – Володя включил телефон, уже не опасаясь, что его разыскивают?

Но ответил женский голос – совсем не заспанный, хотя и подавленный.

Аристарх растерялся.

– Простите, ради бога, за ночной звонок! – быстро проговорил он. – Мне нужен господин Пу-И… Срочно. Вольдемар Пу-И…

– Папа не может ответить… – сказали в трубке тихо и спокойно. – Он… не может говорить. Совсем. Сейчас его оперируют…

– Как?! – вскричал Аристарх. – Подождите, прошу вас! Я – врач, я его старый друг, скажите, что с Володей?

И бессмысленно глядя на огрызок круассана на блюдце, выслушал всю эту, в общем, обыкновенную историю: остановка сердца, уже на пути в больницу. Ещё повезло, что домработница пришла раньше оговорённого часа: папа перед поездкой всегда должен её проэкзаменовать, и насчёт кошки, и насчёт цветочки полить. Он такой педант! А тут ещё нервничал, говорил, поездка предстоит сложная – по работе… Сесиль пришла, звонила-звонила, потом открыла дверь своим ключом… а папа в спальне лежит, на полусобранном чемодане…

Он слушал, не чувствуя, как по лицу текут слёзы, благодарные жгучие слёзы: значит, Володя его не предал, Володя решился на поступок; Володя, который так боялся Пашки, спешил на помощь другу!

Часа через два он уже летел в самолёте «Аэрофлота» на свою родину. Летел вдоль трещины рассвета в полную неизвестность, в обрубленную жизнь, в бега, в одиночество, в невозможность остаться собой. Но сквозь ту самую, смертную тоску, сквозь голубизну одиночества, сквозь мёртвую воду их разлуки в нём пробивалось ожесточённое провидческое желание жить – как выздоровление.

Тусклое небо в иллюминаторе было иссечено ножевыми ранами, сквозь которые истекала кровью медлительная тяжёлая заря.

Глава 11

«Русское подворье»

«Нина, да что там раздумывать: конечно, лететь! Папка мой говорил: «Дают – бери, бьют – беги!» Так вот, берите и бегите. Корнельский университет – это не хвост собачий (правда, я там не была), и приглашение на целый семестр означает многое; прежде всего – статус. Это пригодится, когда я пойду к Сергею РобЕртовичу выбивать для Вас гонорар за новый роман. Буду стучать статусом по столу и шантажировать, что ОПЭЭМ ведёт с Вами соблазнительные переговоры.