Дина Рубина – Ангельский рожок (страница 29)
Он вышел из проходной, машинально проверяя карманы брюк, – не забыл ли мобильник, портсигар (батин, любимый), зажигалку и портмоне – всё, что вынимал перед рамкой, – и привычно направился в сторону медсанчасти. Вдруг – кратко, досылом – его окатило брызгами, вполне даже приятно.
– Простите, доктор, случайно! – вежливо-весело крикнул Мадьяр.
Высокий, жилистый, с пронзительными жёлтыми глазами на очень смуглом (или сильно загорелом) лице, тот поодаль привычно орудовал над машиной генерала. Очень старался… Он стоял достаточно далеко, случайно оттуда никак не мог достать. Оба знали, что Мадьяр это сделал не случайно.
Доктор Бугров отвернулся и проследовал к себе в медсанчасть. У ворот позвонил, Нехемия немедленно открыл дверь в привычный рёв, мат-перемат, песни и гогот из «зала ожидания» – всё из той же неизменной железной клетки. И – вонь… Проклятая вонь их отверженных тел. В последние годы он как-то притерпелся к ней: то ли дезинфекцию сменили, то ли заключённые стали лучше мыться.
В коридор из дверей «аптечки» высунулся
– Док, там тебя баба из Красного Креста дожидается. Вроде спецвизит из-за одного пидараса.
Этого сюрприза недоставало! Недели три назад Красный Крест проводил свою плановую проверку, и доктор Бугров пока не соскучился. Что там ещё, чёрт побери! Пациентов сегодня до хрена, некогда ему с чиновниками возиться. Он прошёл по коридору к своему кабинету, раздражённо распахнул дверь.
Увидел статную спину и высокий затылок, на котором жгуче-чёрные волосы были подобраны и схвачены массивной серебряной заколкой.
Женщина сидела у его стола на стуле для пациентов, спиной к двери. Он поздоровался, она обернулась: лет тридцати, приятное лицо и роскошные, будто нарисованные, угольно-чёрные брови. Возможно, из-за них она казалась сдержанной, даже суровой. Представилась: Аида Мусаева, врач из Баку, сотрудник Красного Креста.
– Ваши ребята совсем недавно меня трепали, – почти приветливо заметил он. – Мне казалось, план по отбеливанию чёрных кобелей уже перевыполнен.
Она шутки не подхватила, сухо заявив, что приехала специально встретиться с «политзаключённым таким-то». Не все его запросы и просьбы могут быть удовлетворены, и он уже знает об этом, но доктор Мусаева хотела бы лично встретиться с «политзаключённым», всё объяснить, он этой встречи ждёт.
– Да за ради бога, – ответил Аристарх.
Он выдал ей на ознакомление все бумаги, о которых она просила, вызвал надзирателя, чтобы тот проводил в камеру. Пока она ждала, пытался разговорить: хотелось увидеть, как она улыбается, эта неприязненная дама.
– А вы всегда террористов называете «политзаключёнными»? Этот ваш политик, если я правильно помню, зарезал у Шхемских ворот девушку и двух австралийских туристов.
– Ваша так называемая «девушка» была солдатом, не правда ли?
– Правда. Но у неё такие же тонкие, как у вас, были руки, и так же в дни месячных ломило поясницу и тянуло живот. А теперь она мертва.
Доктор Аида Мусаева вспыхнула:
– Всякий, кто учил в школе такой предмет – историю, понимает, что общество, содержащее тюрьмы, в которых страдают политзаключённые…
Аристарх перебил её, помимо воли любуясь высокими взлётными бровями:
– Всякий, кто учил в школе такой предмет – историю, знает, что понятие «политзаключённый» вовсе не синоним понятий «святой», «герой» или «освободитель». Тот тип, который взорвал Александра Второго, лучшего царя за всю историю России, тоже был «политзаключённый», хотя он – убийца великого реформатора.
Она сухо проговорила:
– А вы отменный демагог!
– А вы – отменная безмозглая курица.
Она вновь вспыхнула смуглым румянцем, резко поднялась: стройная женщина, довольно высокая, и одета со вкусом: серые свободные брюки, бледно-зелёный элегантный пиджак… Молча вышла; надо же, редкая женщина: не ответила на оскорбление. Крепкий орешек! «Ну ты и дурак же», – сказал себе доктор Бугров, и приступил к утреннему приёму.
– Ты новости слушал? – спросил Адам.
– Нет, а что?
– Ну, ты даёшь! Новостей не слушаешь? А что слушаешь – футбол? Ещё одного судью хлопнули. Это уже третий за полгода, а?
– Да ты что?!
Новость его огорошила. За последние месяцы кто-то планомерно отстреливал судей. Аристарх был уверен, что искать надо среди бывших или настоящих заключённых.
– Заключённые по камерам сидят, – заметил начмед Безбога, когда, вторым по счёту, убили судью Верховного суда Меира Коэна.
– Кто-то сидит, а кто-то и гуляет, – пожал плечами доктор Бугров. – Они же у нас отпускники…
Он вышел в предбанник и молча смотрел бесконечно крутящийся кадр: оцепленный автомобиль судьи Михи Грина возле его дома в Герцлии, где он и был застрелен вчера вечером, возвратившись от матери.
Горячую новость передавали по всем каналам. В «обезьяннике», как обычно, орали, телевизор, как обычно, включён был на крайнюю громкость.
Потому он и не сразу услышал крики – где-то за пределами здания, во дворе.
Они накатывали издали, приближаясь, приближаясь… «Доктора! Доктора!»
– Что там? – он бросился к окну.
По их тюремному плацу бежал, вернее, торопливо и меленько перебирал ногами надзиратель из четвёртого блока Салман. Бежать он не мог, ибо тащил, обеими руками обхватив, кого-то, чья голова была накрыта пиджаком. «Доктора!!! Доктора!!! Помогите!!!» – вопил он, продолжая тащить странный прицеп. За ним семенил задыхающийся, грузный мужчина в одной рубашке, – видимо, пиджак-то на голове того, кого тащат…
Аристарх заметил серые брюки, понял, кто это, похолодел, ещё не зная – что там, под пиджаком.
– Открывай! – крикнул Нехемии и вылетел наружу. Грузный мужчина – видимо, переводчик – скулил от страха, а женщина молчала. Господи, да как она держится на ногах?! Он подбежал, подхватил её с другого бока, вдвоём с охранником подняли и втащили её внутрь. Переводчик трусил сзади, скуля: «Аида… Аида…» Пока несли её по коридору в кабинет, надзиратель, сцепив зубы и задыхаясь, скороговоркой рассказывал:
– Карамель варил на плитке… ждал её, ублюдок… Как вошла, плеснул в лицо… Хорошо, успела головой дёрнуть, глаза не задеты.
Уложили на кушетку, пиджак упал на пол…
– Смывать!!! Боря!!! – крикнул доктор. – Морфин, силверол! И много, много воды! Скорее!
Страшная смесь кипящего с маслом сахара прилипла к лицу – для кожи это равносильно взрыву. Боря притащил целый таз с водой, вкололи морфин, принялись смывать, промывать глаза – слава богу, хоть глаза не пострадали. Но с правой стороны лица кожа слезала слоями.
Она молчала… Смотрела в потолок остановившимися чёрными глазами, почему-то не теряя сознания от боли. Только дышала тяжело. Единственный выход был – немедленно везти её в больницу.
– Машину подгоните, скорее! Так, подняли, понесли, Салам! Боря, быстро за руль!
«Господи, как же она душераздирающе молчит!» – думал, держа её на руках, на заднем сиденье машины, пока Боря гнал по разделительной полосе. Он мечтал, чтобы она потеряла сознание. Он и сам мечтал потерять сознание, только не смотреть в её чёрные потускневшие, но упрямо открытые, вопящие глаза…
Вечером напился вдрызг в одиночку, хотя собирался ехать к Лёвке с Эдочкой: у тех сегодня была годовщина свадьбы. Отмечали, как всегда, узким кругом: пара друзей, дочери, ну и вечный неизменный Стаха, как же без него. Не смог: позвонил, уже пьяный, просил прощения… за всё!
– За что – «за всё»? Ты что – надрался? – спросил Лёвка, выслушав этот бред. И гораздо тише: – Ты что… нашёл – её?!
– Да нет, – сказал он. – Нет.
А сам подумал: надо же, Лёвка, – в самую точку попал! Почему, почему, когда ругался с врачихой из Баку, а потом тащил её на руках и смывал мерзкую жирную накипь с обезображенного лица, вместе с лоскутами запёкшейся кожи, и смотрел, смотрел на неё, понимая, что никогда уже эти прекрасные брови не будут лететь так надменно над чёрными глазами; и когда мчались по разделительной полосе, он сжимал её руки, мечтая, чтобы она потеряла сознание, лишь бы не страдала! – почему в эти минуты он представлял себе только её, свою Дылду – летящую с обрыва, глотающую речную воду, переломанную, кулём – поперёк Майкиной спины?!