Дина Рубина – Ангельский рожок (страница 28)
Француз недоуменно улыбнулся:
– Что-что? Я не очень это… по-русски?
Переводчик проснулся, будто его резко пнули в бок, и растерянно смотрел на обоих, стараясь понять – с какого места переводить, и вообще, с какой дури этот угрюмый парень, отлично чирикавший с Домеником по-английски, внезапно забыл язык и покатил на русском какую-то историческую муть. Он пытался вклиниться в быструю отрывистую речь доктора, даже руками показывал – мол, стоп, стоп, дай же крошку-паузу!
– Или когда убивали Маргариту Наваррскую? А когда гильотина Революции расхерачила половину населения, вы там что – кочумали? Или возьмём чуток позже: когда французы сами депортировали своих евреев в лагеря, поставляя немцам больше людей, чем те у них просили? – что там с Красным Крестом случилось: он упал в обморок всем составом? Ведь он, кроме шуток, вполне уже существовал и, как вы справедливо раз двести сегодня заметили, «радел и спасал»? Ну, хорошо, евреи – ладно, это пыль под ногами великих народов. А когда после войны вы же своим женщинам брили головы за то, что те рожали от немцев, избивали их до смерти и волокли по улицам голыми… где был ваш разлюбезный Красный Крест, прятался?.. Зато теперь вы «радеете и спасаете», да? Вы святы и возвышенны, как старая блядь в монастыре, и преданы делу борьбы за регулярную клизму в жопу убийц и насильников. Переводи, переводи! – крикнул он в бешенстве замолчавшему переводчику. – Что ж ты заткнулся?!
– Я… не уверен, – пробормотал тот. – Это трудно перевести. Слишком образно.
– Тогда переведи, – ледяным тоном велел доктор, – чтобы проваливал, пока ему не врезали: у меня в «обезьяннике» скоро все заключённые обоссутся.
Француз улыбнулся и сказал:
– Не пойти ли нам пообедать?
Аристарх молча наблюдал, как тот аккуратно складывает блокнот и ручку в небольшую изящную сумку винного цвета; даже на расстоянии видно – из кожи отличного качества. В Союзе времён его молодости такие сумки называли «пидорасками». Перед тем, как покинуть кабинет, француз обернулся и так же легко проговорил:
– А вы неплохо знаете историю Франции, приятель.
За все годы вынужденных, вымученных встреч с представителями Красного Креста Аристарх всего лишь раз встретил человека с собственным взглядом на людей и на факты; человека, доверяющего только здравому смыслу и собственным глазам.
Томаш его звали. Родом из Словакии или из Словении. Он оказался в группе инспекторов Красного Креста, прибывших в тюрьму «Маханэ Нимрод» в суровые дни массовой голодовки заключённых.
В один проклятый день осуждённые за террор выбрасывают в окна все свои ложки-плошки-кружки и начинается кромешный ад, так называемая «чрезвычайная ситуация». Гудит сирена, и с этого момента весь персонал тюрьмы, а уж медики – те особенно, сидят в стенах цитадели сутками, неделями – безвылазно.
Доктор Бугров, как и все остальные, третью неделю торчал в застенках, как осуждённый; ночевал на узкой смотровой кушетке в своём кабинете, практически не спал, бесконечным конвейером измерял давление, проверял у голодающих объём бицепса, трицепса… Похудевший, измученный, с красными от недосыпа глазами, с недавно возникшим неприятным головокружением, он практически не разгибался.
Заключённых притаскивали на носилках – те часто делали вид, что потеряли сознание; это тоже было одним из методов их борьбы.
Аристарх давно изобрёл собственный способ проверки на подлинность подобных голодных обмороков. На блошином рынке в Яффо купил медный кувшинчик и, когда приплывали носилки с очередным бессознательным голодающим, наполнял кувшинчик водой и выливал тому на физиономию, приговаривая: «В нашем климате это даже приятно». В подавляющем большинстве случаев тот мгновенно подскакивал и с вытаращенными глазами орал, что его пытают.
Тот парень, инспектор Томаш – маленький, тщедушный, с небольшой лысиной, – напоминал средневекового монаха: у него были чётки в руках, ониксовые, – идеально круглые крупные бусины, благородно светящиеся изнутри, когда на них падал свет. В первый же день Томаш прилепился к медсанчасти, сновал здесь, пытался помогать Аристарху и фельдшерам. Ничего не требовал, больше молчал. Однажды заметил взгляд доктора на чётки, приподнял их и улыбнулся: «Успокаивает».
– Я знаю, – кивнул доктор. – У меня тоже есть, янтарные.
Выдвинул ящик стола и показал. Янтарь был старым, отполированным пальцами; изумительно, солнечно-жёлтым. И градины тяжёлые одна в одну: щёлк, щёлк, щёлк…
–
Странно: тот инспектор, Томаш, ходил за ним по пятам все дни долгой муторной голодовки. Он ведь должен был страшно его раздражать? Нет, наоборот, его присутствие успокаивало; Аристарх даже как-то забыл, что тот имеет отношение к Красному Кресту. Помнил только один момент: приволокли очередного беспамятного, и Аристарх потребовал свой знаменитый «кувшинчик». «Кувшинчик доктора!» – крикнул Адам; «Кувшинчик доктора!» – разнеслось по коридору. Голодающий подскочил на носилках и завопил:
– Нет!!! Меня пытают!!! Я буду жаловаться!!!
В этот момент Аристарх ощутил, как сзади кто-то тихо взял его за локоть. Обернулся: Томаш. Глядя в красные бессонные глаза доктора Бугрова, тот проговорил, понизив голос чуть не до шёпота:
– Как я вас понимаю, коллега! Я бы просто дал им всем яду.
В огромные грузовые ворота тюрьмы, похожие на ворота замка, устроенные по системе шлюзов, въехала машина генерала Мизрахи. По закону, её должны досматривать на яме: охранник обязан спуститься вниз, осмотреть днище, открыть и проверить все ёмкости, отверстия и щели автомобиля. Однако делают это довольно редко. В конторе и без того головной боли хватает.
Генерал подъехал к дверям офиса, припарковался, кивнул Мадьяру, уже дожидавшемуся машины, и вошёл внутрь. Мадьяр приступил к ежеутренней почётной церемонии.
Он мыл машину начальника тюрьмы – высокая привилегия.
Генерал Мизрахи был уверен и часто повторял, что уголовник Мадьяр «стал человеком». Тот действительно ни разу не навлёк на себя недовольства надзирателей или начальства, не совершил ни одной подлянки, в камере вёл себя хорошо и, по общему мнению, заслуживал отпусков.
По общему мнению, не считая мнения доктора Бугрова, – но тот у нас тип известный.
Не сразу, не в первый год, но комиссия по отпускам всё-таки разрешила Мадьяру день выхода один раз в месяц. Мадьяр воспарил; «очень красиво благодарил» – по словам начмеда Безбоги, выдавшего ему медицинское заключение о «положительной динамике» в поведении. Лично подписал, ибо зануда и «русский шовинист» доктор Бугров упёрся и выдавать такое заключение за своей подписью не желал. Михаэль на это, как обычно, изрёк своё коронное: «ни одна тюрьма ещё не перевоспитала ни одного преступника».
«Да не надо его перевоспитывать! Пусть отсидит за решёткой ровно то, что заслужил». «Брось, – отмахнулся Михаэль. – Это же не террорист какой. Он школьный автобус взрывать не пойдёт». «Не пойдёт, – согласился доктор Бугров. – Он просто изнасилует и задушит дочку соседки, и закопает её в саду».
Начмед закатил глаза: некоторые высказывания доктора Бугрова давно стали притчей во языцех среди тюремного персонала.
Комиссия по отпускам, в которой сидела парочка социальных работников (пара бездельников, уточнял док), охотно выдавала разрешение на отпуск любой бывалой, хорошо притворявшейся уголовной мрази. А ведь нередко к тюремному начальству прорывались родственники такого «отпускника», со слезами на глазах умоляя держать подонка взаперти. Однажды Аристарх лично наблюдал, как мать такого «хорошего мальчика» встала на колени перед дежурным офицером, пытаясь поймать и поцеловать его руку, умоляя «пощадить семью». «Убьёт! – кричала она. – Выйдет, зарежет всех!» Не говоря уж о том, что частенько эти весёлые отпускники, оказавшись на воле, первым делом «вставляли марафет» и умирали от ядрёного передоза на собственном унитазе.