Дина Ареева – Девочки Талера (страница 33)
— Но я же выросла, — шепчу, глотая слезы, — а ты продолжал меня сторониться. И потом, когда я жила у тебя, тоже. Ты говорил, что не хочешь ни к кому привязываться.
— Я говорил правду. Мне была слишком дорога маленькая девочка Доминика и стала слишком дорогой девочка Ника, которая сбежала из ночного клуба в моем багажнике. Я много думал и пришел к выводу, что на самом деле узнал тебя на складе, неосознанно, внутренним чутьем. Меня к тебе потянуло с такой силой, что я испугался. Я боялся тебя потерять, Доминика.
— У меня сейчас мозг взорвется, — жалуюсь, сдавив руками виски, и Тимур снимает ноги с перил. Садится ровно, и я тоже поневоле выпрямляюсь. По коже бегут мурашки от его тона.
— Мой отец был очень богатым человеком, — теперь Тимур говорит через силу, и я закрываю ладонями рот, чтобы не закричать. Мне становится по-настоящему страшно. — Он связался с криминалом. Мать была беременной на седьмом месяце, когда нас похитили и начали его шантажировать. Ее убили и бросили в овраг, а меня то ли пожалели, то ли захотели срубить денег, обменяв за спиной у главаря. Вывезли из страны, но потом что-то пошло не так, и человек, который меня увез, оставил меня у ворот детского дома.
Я обхватываю себя руками и даже не пытаюсь сдержать слезы. Они ручьями текут по щекам, по шее, я вытираю их ладонями, а они снова текут.
Тимур говорит как будто сам с собой, как будто меня здесь нет. Хочется крикнуть, чтобы он замолчал, но слова застревают в горле. Я закрываю глаза, зажмуриваюсь, трясу головой, но видение никуда не исчезает.
Беременная женщина, вся в крови, а возле нее маленький Тим. Мой маленький Тимка, испуганный и беззащитный. Тимур тоже был маленьким, как же он все это пережил? И как все это пережил его отец?
— Я ненавидел отца, презирал его. Считал его слабаком и неудачником, раз он не смог защитить свою семью. Поэтому я отказался от тебя, Ника. Я не имел права на привязанность, потому что стоило закрыть глаза, я видел в овраге тебя.
— Нет, Тим, — реву, поворачиваюсь и хватаю его за руку, — пожалуйста, хватит.
Он в ответ разворачивается и сжимает мои ладони.
— Не плачь, моя девочка, все уже позади. Я ошибался и понял это, когда родился мой ребенок.
— Я обманула тебя, — прислоняюсь щеками к его рукам, цепляюсь за пальцы.
— И теперь у нас есть Полька, — он улыбается. Я не вижу, я слышу по голосу. — Благодаря твоему обману я узнал, что такое быть отцом. И понял, что ты значишь для меня.
— Почему тогда, Тимур? Почему ты поступил именно так? Приехал и все решил с Алексом. Не со мной, а с ним, как будто я вещь, принадлежащая тебе.
Его голос снова меняется, он отнимает руки и говорит совсем другим тоном.
— Потому что это так. Ты принадлежишь мне, всегда принадлежала. Но я не стал бы разрушать вашу семью, Доминика, если бы она была. Рубан сразу согласился на все мои условия, разве я мог оставить тебя с таким… удодом?
И я снова закрываю лицо руками.
Глава 25
Никогда не думал, что это так сложно — исповедоваться. Зато потом стало легко, будто с плеч неподъемный груз сняли.
Ника сидела тихой мышкой, слушала. Даже плакала тихо, только носом хлюпала, как Полька, когда на меня обижается.
В какой-то момент показалось, что она тянется ко мне, но стоило упомянуть эту скотину Рубана, возвращаемся туда, с чего начали. Ника снова закрывается от меня, и я понимаю, что наш разговор идет совсем не в ту степь.
Отнимаю ее ладошки от лица и вкладываю в них бокал. С меня неважный утешитель, «айсвайн» справляется лучше. По крайней мере, сегодня.
— Не плачь, Доминика, все прошло, — говорю, заглядывая в зареванные глаза. — Я больше не боюсь, я знаю, что смогу вас защитить. Вы — самое дорогое, что у меня есть.
— Тимур… — всхлипывает она, — ну почему ты такой непробиваемый?
Сдавливаю ее хрупкие запястья.
— Тимур… Почему ты больше не говоришь на меня «Тим»? Только на Тимоху.
Теперь моя очередь задавать вопросы. А ее — исповедоваться.
— Потому что ты стал другим. Ты все время разный, Тимур, разве ты этого не замечаешь? Иногда ты становишься тем Тимом, в которого я влюбилась. Иногда Талером, который нашел меня на складе в багажнике. А есть еще много всяких разных Тимуров, которых я просто боюсь, и никогда не знаю, кто из них сейчас рядом.
Вот это поворот! Я, конечно, контуженный, но не до такой степени, чтобы меня боялась моя девочка!
— Знаешь, — глажу большим пальцем тонкую кисть, — есть отличный способ определить. Память тела. Если не знаешь, кто перед тобой, тащи меня в кровать. Там сразу станет ясно.
Доминика поднимает на меня темные глазищи, в темноте я вижу только как они блестят. А потом начинает смеяться.
— Ты пошляк, Тимур, просто невозможный.
Сгребаю ее руки в свои.
— Доминика, если без шуток, то я нормальный, меня же обследовали, знаешь, сколько там бумаг тогда исписали? Километры, этими заключениями можно проложить дорогу по всему Эльзасу. Я просто привык все решать сам, ни на кого не обращать внимание, ни под кого не подстраиваться.
— Но я не хочу так, Тимур, — она подсаживается ближе, — я же не просто приложение к тебе.
— Не приложение, — соглашаюсь, — а продолжение. Ты — продолжение меня, ты для меня как я, поэтому ты со мной, а не Рубаном.
Опять этот Рубан, ну что ж он у меня из головы не идет, а? Но Доминика, кажется, не замечает.
— Правильно, Тимур, — ее глаза в темноте сверкают как лунная дорожка на волнах, — если мы одно целое, то, когда тебе больно, мне тоже больно. А когда я режу палец, у тебя течет кровь. Но ведь у нас не так?
Молчу. Да, не так. Я давлю, не заботясь о ее чувствах, и это приходится признать.
— Потому что я знаю, что потом будет все хорошо, — выдаю сдавленно, и она отодвигается.
— Я теперь понимаю, что не должна была рожать Польку без твоего согласия, — говорит из темноты Доминика. — Особенно, когда узнала о твоей семье. Но я за столько лет свыклась с мыслью, что у меня есть ты, а ты не захотел быть со мной. И я подумала, что, если у меня будет свой Тим Талер, мне не будет так одиноко.
Сердце будто выжимают внутри, так больно. Моя маленькая брошенная девочка, она не обвиняет меня, просто рассказывает. А мне хочется встать и с ноги зарядить в челюсть самовлюбленному мудаку Тиму Талеру.
Я ее оставил одну, трахал Кристину, других баб, малодушно оправдываясь, что каждый месяц перевожу Доминике деньги. Пока они все не пришли обратно.
— Я много думала об этом, и знаешь, что самое интересное, Тимур? Если бы Саркис тогда не заманил меня на аукцион, возможно, мы бы не встретились. Все так совпало — ты пришел в клуб, я увидела тебя, случайно услышала, что ты купил новую машину. И когда пряталась, намеренно искала твой «Майбах».
— Меня это сразу насторожило, — киваю, — только я решил, что тебя ко мне подослали.
Доминика тихонько хмыкает. Мне хочется ее обнять, посадить на колени, уткнуться в пахнущую шею и волосы. Кажется, кто-то перестает себя контролировать…
— Я тогда узнала другого Тимура, — говорит моя девочка, — мужчину. И полюбила уже по-другому, по-настоящему.
Дышу через раз. Она не скажет, что я растоптал эти чувства и по ней самой прошелся катком, она слишком деликатна для такого.
— Мне тогда казалось все сказкой — я живу с тобой, у тебя, а ты меня даже немного любишь… И только когда осталась одна, беременная, поняла, насколько реальность отличается от сказки. В мечтах я представляла ребенка как куклу — вот я ее взяла, покормила, нарядила, наигралась и положила обратно. Я не думала, что ребенок не игрушка. Что дети болеют, не дают спать, забирают все внимание, силы и время.
— Ты очень хорошая мама, Ника, — спешу ее заверить, но она мотает головой.
— Я не о том, Тимур. Я допустила ошибку, навязав тебе себя и дочь. Я попыталась ее исправить, потому и вышла замуж, а не тебе назло. Ты как-то сказал, что я больна тобой, и был абсолютно прав. Я была больна и всего лишь хотела излечиться.
— Получилось? — спрашиваю ровным голосом, хотя упоминание о Рубане снова для меня как серпом по яйцам. — Больше не больна?
— Не знаю… — она запинается, и мне становится немного легче. — Разве ты дал мне такую возможность — понять? Ты налетел как торнадо, связал, обездвижил, затянул внутрь воронки. Теперь я еще больше запуталась.
— Навязала себя, дочь… Что за глупости ты говоришь, Доминика? — морщусь я. — Я же люблю тебя.
— Любишь? — звучит из темноты шепот, будто шелестят листья виноградника. — Тогда отпусти меня, Тимур. Если любишь…
В воздухе повисает тишина, которую нарушает лишь гулкое уханье. Не сразу понимаю, что это кровь бухает в висках. И сердце колотится о ребра, будто наружу просится.
— Отпустить? — говорю, во рту сухо так, что язык едва шевелится. — Ты хочешь уйти от меня? — а дальше и вовсе выдаю дебильное: — Ты хочешь уйти к другому мужчине? Или вернуться к Рубану?
— У тебя одно на уме, — стонет Доминика с отчаянием. — Да нет никаких других мужчин, и Алекс здесь ни при чем. Я хочу понять, кто я. И, кто я для тебя. Когда ты рядом, я чувствую себя безвольной куклой, лишенной права голоса. Ты все решаешь за меня, ты распоряжаешься моей жизнью. Ты заполняешь все пространство, не оставив даже маленького клочка для меня самой.