Дин Лейпек – Дракон должен умереть. Книга 3 (страница 25)
— Всего хорошего тогда, — сказал он вежливо и тихо, и тут же вышел.
***
Сначала Генри думал, что прямо сейчас возьмет и уедет. Но через полсотни шагов оцепенение, в которое он впал после слов Уорсингтона, сменилось раздражением. Он подумал: «Что за бред? Указ указом — но почему я должен уезжать прямо сейчас?» Еще через полсотни шагов Генри начал злиться. Потому что то, что она делала, было подло. Не жестоко, не глупо, а именно подло. Если ей что-то не нравилось, она могла об этом сказать. Если она не хотела больше его видеть — она могла ему об этом сообщить лично. И не прогонять его вот так, исподтишка, как будто она боялась встретиться с ним. Может быть, она действительно боялась. Но Генри вдруг понял, что его это совершенно не волнует.
На площади перед ратушей было пусто, налетавший ветер вздымал пыль. Королева, очевидно, все еще была там. Генри подошел к фонтану, сел на край, вытянул ноги и скрестил руки на груди. Он мог и подождать.
Спустя бессчетное количество пыльных вихрей из-за дверей ратуши послышались голоса, и на улицу вышла дюжина человек, среди них и королева. Она продолжала что-то говорить, повернувшись к своему собеседнику, и потому не сразу заметила Генри, хотя его одинокую фигуру посреди пустой площади сложно было пропустить.
А потом Джоан увидела его, замолчала на полуслове и остановилась. Ее спутники с любопытством посмотрели на Генри. Он легко поднялся, не расцепляя скрещенных на груди рук, и подошел к королеве. Близко. Куда ближе, чем позволял этикет. Несмотря на ее высокий рост — и каблуки — он все равно нависал над ней, и ей пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Ее лицо было холодным и собранным.
— Так, — сказала она тихо и отчетливо, и стоявшие рядом сразу напряглись.
— Да, — подтвердил Генри так же тихо. — Так.
— Что ты здесь делаешь?
— Жду тебя.
— Уорсингтон не нашел тебя?
— Нашел.
— Тогда что ты здесь делаешь? — повторила она, и в голосе прорвалось легкое раздражение.
— Он ничего не говорил насчет того, что я не могу тебя увидеть, — голос Генри был очень вежливым и очень спокойным. — Уорсингтон что-то перепутал?
Она отвернулась и посмотрела в сторону, слегка закусив губу.
— Нет, — сказала она наконец как можно ровнее, снова встречаясь с ним взглядом. — Он ничего не перепутал.
Они холодно смотрели друг на друга, а члены городского совета с интересом наблюдали за ними.
— Ты что-то хотел мне сказать? — спросила она, и в голосе снова прозвучало раздражение.
— Хотел, — согласился Генри все так же спокойно. И, наклонившись к ней еще чуть ближе, тихо спросил: — Что ты творишь, Джо?
Ее глаза вспыхнули на мгновение, и она сделала глубокий вдох, прежде чем ответить.
— Я поступаю так, как считаю нужным.
— Ты поступаешь неправильно.
Ее глаза стали совсем желтыми, и она сказала, быстро, жестко и так тихо, что у стоявших рядом не было шансов ее расслышать:
— А ты серьезно считаешь, что, поцеловав меня, ты теперь имеешь право говорить мне, что правильно, а что нет?
На этот раз Генри потребовалось усилие, чтобы контролировать свой голос.
— Я считаю, что всегда имею право говорить тебе, что думаю.
— Ошибаешься, — возразила она жестко, — ты вообще не имеешь права говорить со мной, если я этого не позволю. Отойди на пять шагов, Генри, и прекрати эту сцену.
— И не подумаю.
Она снова глубоко вздохнула и прикрыла глаза.
— Исчезни.
— Нет, — тихо сказал Генри и добавил. — Я уеду. Но не потому, что этого хочешь ты. Я уеду потому, что у меня нет никакого желания дальше терпеть твои лицемерие, трусость и подлость.
Она молчала.
Было очень тихо. Так тихо, что Генри слышал...
«Не надо», — подумал он, всеми силами стараясь прекратить это, вернуть реальность, сохранить ее целой и нерушимой. Он смотрел в глаза Джоан и видел там весь мир, растворившийся в ярко-желтом сиянии.
Она закрыла глаза, а когда снова открыла их, они были спокойными, ореховыми.
— Уезжай, Генри. Пожалуйста, — прошептала она с усилием. Отвернулась и пошла в сторону замка. Ветер опять кидал волосы ей в лицо, и она машинально убирала их. Члены совета один за другим быстро скрылись в ратуше.
Генри подошел к фонтану и снова сел на край. Поднял глаза и посмотрел на небо. Оно было совершенно таким же, что и неделю назад, ярко-синим, с рваными, стремительно несущимися облаками. То же самое небо. Тот же самый ветер. Ничего не изменилось.
Генри снова прикрыл глаза. Потом глубоко вздохнул и заставил себя встать. Пора было ехать.
***
Леди Теннесси сидела в кабинете и вязала. Теперь она могла делать это только днем, при ярком свете, идущем из высоких окон — в последнее время зрение стало ее подводить. Заказанные очки помогали, но все же леди Теннесси не хватало одной свечи, а тратить еще больше не хотелось. Она стала раньше ложиться, а если не удавалось сразу заснуть — что случалось все чаще, — просто лежала и думала. Ее жизнь была длинной. Ей было, о чем подумать.
Дни стояли удивительно теплые, даже несмотря на сильный ветер. В парадных помещениях дома окна открывались— леди Теннесси приказала распахнуть их настежь, подпереть все двери, и теперь по всему дому гуляли веселые сквозняки, вздымая пыль из углов и шевеля остывшую золу в каминах. Леди Теннесси вязала и сосредоточенно считала петли, то сдвигая очки на кончик носа, то поднимая их наверх, и бормотала себе под нос цифры, чтобы не сбиться — в коридоре послышались шаги, а несколько мгновений спустя в кабинет вошел Генри.
Леди Теннесси подняла глаза и внимательно посмотрела на него поверх очков.
Генри подошел к ней, наклонился и мягко поцеловал в щеку, после чего сел в кресло напротив. Леди Теннесси опустила глаза на вязание, поправила очки и спросила:
— Насколько все плохо?
Генри сдержанно улыбнулся.
— Бывало и хуже.
Она кивнула, не подымая головы. Генри сидел, подперев голову, и внимательно следил за движениями ее рук.
— И на сколько ты здесь? — спросила она чуть погодя.
— Надолго.
Леди Теннесси снова взглянула на него.
— И как долго продлится это надолго?
Генри слегка усмехнулся.
— Есть большая вероятность, что оно затянется навсегда.
Безмолвие гор
— Вы уверены, что хотите пойти один, милорд?
Ленни стоял рядом, озабоченно глядя, как Генри укладывает вещи в котомку.
— Конечно.
— Но ведь в этом больше нет смысла. Там никого нет. И, кстати сказать, вообще не известно, осталось ли от дома что-нибудь.
— Не говори глупостей. Ему не могло ничего сделаться за три года.
— И все же...
— Ленни. Пожалуйста, — Генри повернулся к нему. — Отпусти меня. Мне очень нужно побыть одному. Понимаешь?
Ленни не понимал. Его натуре были совершенно чужды тонкости вроде рефлексии или стремления к уединению. Но он прекрасно знал, что у Генри были свои причуды, и хорошо умел чувствовать, когда этим причудам следовало потакать.
— Я пробуду там недели две. Может, дольше. Поохочусь, приведу дом в порядок. Не волнуйся. Я вернусь.