Дин Лейпек – Дракон должен умереть. Книга 3 (страница 21)

***

Генри заснул только под утро. Именно тогда ему приснился один из тех снов с участием Джоан, после которых Генри всегда очень не хотел с ней встречаться — поскольку их содержание совершенно не соответствовало тому, как он должен был вести себя в присутствии королевы. Поэтому, проснувшись, Генри не пошел в кабинет королевы, чтобы позавтракать там, а спустился в огромную замковую кухню, перехватил кусочек того и кусочек сего и пошел в сад, который в это время суток всегда был отрезвляюще неромантичен. Садовник что-то подстригал, стоя на одной из дорожек, и Генри специально сел на скамейку недалеко от и размеренно завтракал, наслаждаясь скучной обыденностью происходящего. Утро было серым и тихим, и Генри довольно быстро перешел из тоскливо-мечтательного в бодро-рабочее состояние духа. Дожевав последний кусок того и смахнув с колен крошки сего, он встал и направился в замок. До королевских покоев отсюда можно было пройти двумя путями — через галерею внутреннего двора и через тронный зал, и Генри решил идти через последний — ему было любопытно, остались ли там еще какие-либо следы вчерашнего приема.

Зал оказался девственно чист и совершенно пуст, не считая двух фигур, стоявших в противоположном углу и о чем-то тихо разговаривающих. Сначала Генри решил, что это кто-то из слуг — никто из знати не мог оказаться здесь в такую рань.

А потом его чуть не хватил удар, потому что это были Мэри Тойлер и Джоан.

Он впервые видел их вот так, рядом, и контраст мог бы показаться комичным, если бы вся ситуация не была столь неприятной.

На Мэри было светлое легкое платье, очаровательно подчеркивающее ее фигуру. Мягкую полную шею охватывала нитка жемчуга, и в слегка приоткрытых прической ушах виднелись жемчужные же сережки. Образ, Генри хорошо это знал, назывался «милая женщина летним утром» и выдержан был мастерски.

Джоан в темной мужской одежде стояла, как обычно, очень прямо, подперев одной рукой другую и задумчиво проводя тонкими пальцами по губам. Образ, Генри хорошо это знал, назывался просто — «королева Джоан» и был бы выдержан мастерски, если бы только Генри не знал так же хорошо, что у Джоан вообще-то было плохо со сменой образов. В том смысле, что она никогда их и не меняла.

Несколько мгновений Генри стоял в нерешительности. Обе дамы не заметили его присутствия, потому что Мэри, вероятно, была слишком увлечена разговором с королевой, а королева, вероятно, была слишком увлечена тем, чтобы не откусить Мэри голову во время этого разговора. Генри было страшно любопытно, что именно они говорят друг другу — но он был последним человеком, которому полагалось содержание этого разговора знать. Он уже собрался бесшумно покинуть зал, когда до него донеслись слова королевы:

— Дорогая баронесса, я могу ошибаться, но мне кажется, что лорд Теннесси уже достаточно взрослый мужчина, и решать, кому он будет принадлежать, и будет ли принадлежать кому-либо, может только он, а не вы и даже не я. И я очень надеюсь, — добавила она, — что мы больше никогда не будем с вами беседовать на эту тему.

С этими словами королева пошла в сторону второго выхода из зала, который вел к ее кабинету, не дожидаясь поклона со стороны баронессы. Мэри, хорошо знавшая правила двора, тем не менее присела в глубоком реверансе, глядя в удаляющуюся спину королевы — а затем повернулась к дверям, у которых все еще стоял Генри. Увидев его, она вспыхнула. Он коротко поклонился и тут же вышел за дверь.

***

Сказать по правде, Генри не очень хорошо разбирался в женщинах. Он никогда не пытался их использовать или ими манипулировать, а потому никогда не утруждал себя тем, чтобы пытаться всерьез разобраться в особенностях их поведения. В каждый конкретный момент его жизни была какая-нибудь женщина, которую он с переменным успехом пытался понять, но в общем-то все они, включая его собственную мать, оставались для Генри полнейшей загадкой.

Когда он услышал спокойный и ровный голос Джоан, говоривший такие правильные и разумные слова, он по-настоящему восхитился ею. Генри решил, что наконец-то видит пример достойного, честного, а главное, логичного женского поведения.

И потому он был совершенно не готов к тому, что ждало его в кабинете.

Генри пришел туда чуть позже Джоан, поскольку ему пришлось идти кружным путем через галерею. Когда он вошел, она стояла у окна.

— Генри, — королева повернулась к нему, и он удивился, каким злым при этом было ее лицо, — ты не мог бы сделать так, чтобы мне больше не пришлось сталкиваться с твоей любовницей? У меня в следующий раз может не хватить терпения.

Он был настолько не готов к ее злости и раздражению, что вместо такого же холодного и резкого ответа сказал ей то, что действительно думал:

— Я попробую. Хотя не очень понимаю пока, как это сделать.

— О, — воскликнула Джоан ядовито, — я думаю, если ты переспишь с ней еще пару раз, проблема будет решена.

Генри вздрогнул, как будто она дала ему пощечину. Несколько мгновений они зло смотрели друг на друга, потом он повернулся и вышел из комнаты, стараясь как можно аккуратнее закрыть за собой дверь.

***

Они не разговаривали после этого несколько дней. Сначала Генри решил, что он не будет приходить в кабинет королевы, пока она сама не извинится перед ним. Но Мэри Тойлер взяла за правило возникать на его пути, куда бы он ни шел, и в конце концов Генри вынужден был скрыться в королевских покоях — это была единственная часть замка, в которой баронесса не решалась появляться. Генри проводил с королевой целые дни напролет, не проронив ни слова. Он пытался утешить себя мыслью, что, если королева действительно злится на него из-за Мэри, значит, она совершенно точно к нему неравнодушна. Но время от времени Генри спрашивал себя, не было ли равнодушное добродушие лучше этого холодного неравнодушия. Он не знал.

Бертрам, разумеется, все заметил. Поймал Генри после очередного заседания Совета и спросил прямо:

— Что это за баба?

Генри мог бы состроить из себя идиота и спросить «какая баба?», но вместо этого лишь поморщился:

— Бертрам, ты же прекрасно знаешь, что это за баба. Подозреваю даже, что знаешь о ней больше, чем я.

— Но ходит она за тобой.

— Она не единственная, кто за мной ходит, верно, Бертрам?

Лорд дознания не смутился.

— Завязывай с этим, Теннесси. Я вижу, что королева недовольна. А мне нужно, чтобы она была довольна. И не отвлекалась. Я не знаю, что между вами происходит — и не хочу знать, — быстро добавил Бертрам, потому что Генри успел снова поморщиться. — Но ты был единственным, кого она слушалась. И меня такой расклад вполне устраивал. Так что будь добр, разберись со всем этим.

Генри украдкой вздохнул. Он и сам бы с удовольствием разобрался.

Но пока не придумал, как.

***

Генри возвращался вечером в свою комнату. Было уже довольно поздно, и, поскольку в тот день придворные вопреки своему обыкновению не устроили никакой пирушки, довольно тихо. Генри шел по коридорам в глубокой задумчивости, пытаясь (уже который вечер подряд) решить, не стоит ли с утра помириться с Джоан. Формально виновата была она, но, с другой стороны, он прекрасно понимал, что само имя Мэри Тойлер могло вызывать у Джоан неприятные воспоминания, не говоря уже о баронессе собственной персоной. В конечном итоге во всей этой истории изначально виноват был именно Генри, и в глубине души он знал это. Но пока не мог придумать ни одного способа признать это, не уязвив свое самолюбие слишком сильно.

С такими мыслями Генри подошел к двери в свою комнату. Та была приоткрыта, и это заставило его выйти из задумчивости и остановиться. Можно было бы предположить, что в комнату зашел Ленни, но тот, во-первых, никогда не приходил в такой поздний час, а во-вторых, никогда не оставлял дверь открытой. Поэтому Генри слегка — но только слегка — насторожился и вошел в комнату чуть осторожнее и осмотрел ее чуть внимательнее, чем сделал бы это, найдя дверь, как обычно, закрытой.

И именно потому, что Генри был внимательнее, он заметил подол светлого платья, видневшегося из-за кровати.

Сначала Генри решил, что Мэри уснула, дожидаясь его прихода — но не в характере Мэри было уснуть на полу. Он наклонился и приложил руку к ее шее, пытаясь нащупать пульс. Перекладывал и перекладывал пальцы, но пульса так и не нашел. Тогда Генри поднял Мэри, и она неожиданно оказалась очень тяжелой. Он стоял с ней на руках, пытаясь осмыслить происходящее, потому что она совершенно точно была мертвой, и было совершенно непонятно, что с этим делать. Наконец Генри осторожно положил Мэри на кровать. Кликнул Ленни. Тот пришел, посмотрел на тело, кивнул и выбежал, и через некоторое время в комнате оказалось очень много людей. Бертрам, явившийся среди прочих, взглянул на тело лишь мельком, зато и пристально посмотрел на Генри. Вопросительно поднял брови. Генри яростно покачал головой. Бертрам спокойно кивнул.

В комнату вошла королева. Она смотрела на тело долго, и совсем не смотрела на Генри, сидевшего в кресле с настолько растерянным видом, что он даже не попытался встать в ее присутствии. Потом королева повернулась к Бертраму и сказала: «Так», и все вздрогнули, потому что это «так» грозило перерасти в еще несколько трупов.

Первым соображать — и говорить — начал Бертрам.