Дин Лейпек – Дракон должен умереть. Книга 1 (страница 27)

Он шел по седловине, когда на противоположном склоне увидел знакомую фигуру. Даже если он в начале и не был уверен, что это Джоан, то в следующий момент она помахала Генри рукой. Вряд ли в этих краях разгуливало много знакомых с ним девушек.

Генри стоял и смотрел сквозь прикрытые от яркого света веки, как она идет к нему, сочетая стремительность движений с грациозностью и плавностью. Последние несколько десятков шагов под горку Джоан пробежала и резко остановилась прямо перед Генри. Она улыбнулась, и это была знакомая улыбка. Не такая открытая, как раньше, но почти такая же искренняя.

Было очень жарко, и она закатала рукава.

Он совершенно не собирался смотреть на ее руки, он просто скользнул по ним глазами и застыл, не в силах оторвать взгляд. Так же, как тогда, первый раз, Джоан заметила этот его взгляд и стала быстро, почти судорожно отворачивать рукава. Один спустился легко, но второй никак не поддавался, и он услышал, как она зашипела и тихо выругалась.

Генри поймал Джоан за руку и повернул запястьем вверх. Она вздохнула.

— Я не хочу, чтобы ты это видел.

Он кивнул, ничего не ответив. Она попробовала выдернуть руку, но он покачал головой, останавливая ее. Долго смотрел на шрам со спокойным, почти невозмутимым выражением лица. Потом поднял на нее глаза.

— Я думаю, что мне очень полезно будет почаще это видеть, — заметил Генри тихо.

Джоан поморщилась.

— Это не то, о чем ты думаешь.

Он снова кивнул. Потом опять посмотрел на шрам и машинально сжал ее запястье.

— А что это? — спросил он еще тише.

На этот раз она все-таки выдернула руку и опустила наконец непослушный рукав.

— Несчастный случай, — ответила Джоан резко, тоном, пресекающим дальнейшие разговоры на эту тему. Генри невольно напрягся, и ему стоило большого труда напомнить себе, что она имеет полное право на него злиться.

— Джоан…

— Генри, ты тут ни при чем. Я упала со скалы.

— Упала? — недоверчиво спросил он.

— Упала.

— Как?

— А как обычно падают люди? — раздраженно бросила она. — Не удержалась, потеряла равновесие. Упала.

Он молчал.

— Или ты считаешь, что я все-таки не человек? — Джоан с вызовом посмотрела на него.

Генри вздрогнул от этого вопроса.

— Нет, я так не считаю, — медленно ответил он.

Джоан закусила губу. Он старался смотреть на ее лицо, но взгляд снова предательски скользнул по рукам. Она заметила.

— Серьезно, Генри. У меня есть множество поводов злиться на тебя — но не за это.

— За что тогда? — спросил он, прекрасно зная ответ — и зная, как им обоим нужно, чтобы она ответила.

Джоан быстро посмотрела на него, не зло, а скорее нерешительно, как будто раздумывая, что именно следует ему рассказывать, и тут же отвернулась. Генри ждал ответа, и совершенно не к месту вдруг заметил, что под правым ухом у нее есть родинка.

— Пойдем, — наконец сказала Джоан, кивая в противоположную от дома сторону. — Я расскажу тебе все, что ты пропустил.

***

Все началось с того, что Джоан стала скучать.

Она всегда скучала по Генри — и всегда в этом была здоровая доля обычной скуки, потому что подросткам всегда очень важно общаться, и не всегда очень важно, с кем. Поэтому Сагр в первое время не видел ничего страшного в том, что Джоан скучает и с нетерпением ждет возвращения Генри. Кто знает, может быть, вернись он летом, все случилось бы по-другому. Но он не приехал.

Они ждали его в середине лета. Джоан пристально вглядывалась вглубь ущелья — но из-за поворота никто не появлялся, и вскоре она почувствовала первые странные симптомы. Оказалось, что не выходить из дома и не смотреть вдаль становится совершенно невозможно, хотя само занятие и не приносило никакого облегчения. Сагр хмурился, увеличил дозы успокоительного, но это привело лишь к тому, что постоянная нервозность перешла в тяжелую апатию, грозившую перерасти в депрессию, и от пустырника пришлось на время отказаться. Тогда Джоан трижды — трижды! — за одну неделю превратилась в дракона, причем все поводы были совершенно несерьезными. Кроме того, она стала беспокоиться, что с Генри могло что-то случиться, и к концу лета Сагр склонен был это беспокойство разделять. Он не мог иначе объяснить столь долгое отсутствие.

Наступила осень, а Генри так и не пришел. Они пошли в деревню, чтобы отправить гонца в Тэнгейл. Ответное письмо было написано рукой леди Теннесси, и в нем сообщалось, что с Генри все в порядке, и, по ее сведениям, он сейчас находится где-то на востоке страны. К письму прилагались многочисленные подарки.

Полученные известия произвели на Джоан неожиданно положительный эффект — она разозлилась. Стала мрачнее и жестче, но зато перестала переживать, высматривать и страдать. Она злилась, и потому легко убедила себя, что ей вообще все равно, где Генри и что с ним. Сагр и сам изрядно сердился. Он не думал, что Генри мог быть настолько безответственным.

Становилось все холоднее, а Джоан становилась все мрачнее и молчаливее. Сагр заставлял Джоан читать невероятно заумные книги по философии и естествознанию, от которых вскипал мозг, но которые поэтому хорошо отвлекали ее. И Джоан отвлекалась. Но не надолго. И не всегда.

А потом наконец, в самом конце осени, Генри все-таки пришел. Но когда Сагр увидел его, он не испытал никакого облегчения. Сагр боялся, что от этого визита будет больше вреда, чем пользы. И не ошибся.

О том, что на самом деле произошло перед уходом Генри, Сагр узнал сильно позже, когда снял с рук Джоан швы и повязки. Но тогда, зимой, он не знал, что до прихода Генри она успела прочитать три его письма к любовнице, очень нежных, умных, тонких письма, содержавших все те слова, которые — теперь она понимала — он должен был сказать ей. Но вместо этого Генри оттолкнул ее, ясно показав при этом, кто из двоих ему дороже. А потом, на следующий день, Генри ушел, просто взял и ушел, именно в тот момент, когда она начала чувствовать себя виноватой и так хотела помириться с ним. Но она не могла собраться с силами. И теперь было совершенно очевидно, что его можно было не ждать.

Она стала превращаться просто так, на пустом месте. К счастью, Джоан все еще умела предчувствовать момент превращения, и потому каждый раз успевала выбежать из дома или отойти на безопасное расстояние. Но больше не было причины, которой можно было бы научиться избегать. Сагр стал подозревать, что Джоан не могла больше справляться с собой, и было совершенно непонятно, что с этим делать. О возвращении ее во дворец в таком состоянии не могло быть и речи, но Сагр стал раздумывать, нельзя ли рассчитывать на помощь со стороны леди Теннесси. Что-то нужно было делать, и делать срочно.

И Джоан сделала. Позже Сагр пытался выяснить у нее, как такое могло произойти. Он прекрасно знал, что она не могла нечаянно оступиться. Это было невозможно.

— Но ведь люди иногда оступаются? — спросила Джоан.

— Да, но… — начал было Сагр.

— Я хотела быть человеком, — ответила она просто.

И тогда Сагр понял, что перед ним уже не ребенок.

В одном смысле вся эта история оказалась, безусловно, полезной. Сагр давно уже раздумывал на тему того, что может случиться с Джоан, если кто-то попробует повредить ее здоровью или жизни. Он подозревал, что это будет похоже на то, как дракон реагирует на любую боль, только значительно сильнее. И оказался прав.

Дракон защитил жизнь Джоан. Превращение случилось сразу же после того, как она упала со скалы — разодрав почти до кости обе руки, сломав два ребра и получив серьезное сотрясение мозга.

Вот только снова стать человеком она уже не могла.

Воля умирающего не может сравниться с волей дракона, стремящегося жить. Такую волю дракон поглотит даже против собственного желания, ибо им правит инстинкт — единственный инстинкт дракона, неподвластный его разуму — инстинкт самосохранения.

Дракон поглотил Джоан полностью.

И если бы Сагр оказался рядом на мгновение позже, он уже не успел бы вернуть ее. Но крик дракона — крик боли и ужаса — был еще ее криком. Ибо драконы не знают ни боли, ни ужаса.

Он успел. Успел вторгнуться в сознание дракона и уловить там мысли Джоан. Уловить, удержать, докричаться до нее. Вернуть.

Первый месяц Джоан молчала. Сначала Сагр не на шутку встревожился — и сотрясение, и превращение могли иметь серьезные последствия. Но довольно быстро он понял, что это молчание не было тупым и бессмысленным безмолвием сумасшедшей. Оно было... содержательным.

Месяц спустя она сидела в кресле с книгой на коленях, пока он растапливал печь и собирался заняться их ужином. Краем глаза Сагр заметил, что она смотрит не на страницы, а на свои руки. Потом Джоан вдруг захлопнула книгу, отложила ее, встала и подошла к нему.

— Так, — сказала она тихо, но четко. — Хватит. Я приготовлю еду.

Они никогда больше не говорили с ней о том, что произошло. Но с тех пор готовила только Джоан.

***

Она рассказала Генри все. И как они ждали его, и как писали письмо леди Теннесси. Как она обиделась на него. Как прыгнула со скалы – потому что больше не хотела превращаться и подумала, что это может помочь. Что вместе с собой она убьет и дракона.

Дракона убить не получилось. Но, во всяком случае, превращаться Джоан перестала.

Она рассказала Генри все — и нельзя сказать, чтобы после этого рассказа он почувствовал себя лучше. Только глубокое чувство раскаяния могло заставить его желать, чтобы она ему это рассказала — и Генри предпочел бы обо всем тут же забыть. Но он помнил. С наступлением лета Джоан все чаще открывала руки. И каждый раз внутри у Генри все переворачивалось и скручивалось. Иногда почти до тошноты.