Дин Кунц – Мертвый город (страница 52)

Работая, они узнавали друг друга. Эддисон не мог вспомнить ни одной женщины, с которой было бы так легко разговаривать, в чьей компании он чувствовал бы себя так комфортно. Он не был дамским угодником. Он был таким же Доном Жуаном, как оловянная фольга сусальным серебром. Эта привлекательная женщина так очаровала его, что он разговорился, стал менее застенчивым, чем когда-либо с представительницей прекрасного пола.

Множество шагов прогремели вниз по лестнице, в сторону кухни, в сопровождении громкого визга и хохота.

С самого начала красота Эрики, конечно, его ослепила, но вскоре ее внешний вид вряд ли вообще имел значение по сравнению со многими ее другими качествами. Она была спокойной и сведущей — казалось, знала, что именно нужно делать в каждый момент времени, когда разворачивались эти странные события. Она была сама мудрость, как будто везде побывала и все видела, но в то же время оставалась скромной без покладистости, сдержанной без замкнутости, доброй, но не мягкой.

Радостный звон крошечных колокольчиков донесся с нижнего коридора.

Эддисон обнаружил, что Эрика состоит из множества слоев, до такой степени, что казалась непостижимой. Как она могла быть такой доступной и обходительной, при этом оставаясь загадочной, он не знал. Она вселяла в него и удивление, и любопытство. Что-то в этой женщине было недоступно для понимания, отдалено от обычного восприятия, почти мистическое.

В коридоре перед лестницей, за аркой появился Джоко, в одной из своих четырнадцати шапок, украшенных колокольчиками, возглавляющий вереницу детей, исполняющих латиноамериканский танец, некоторые из них надели по одной из оставшихся тринадцати шапок.

— Шаг налево, шаг направо, вперед прыг, прыг. Шаг налево, шаг направо, вперед прыг, прыг. Пируэт!

Эрика приостановила работу, чтобы посмотреть на шествие. Ее добрая улыбка была изгибом любви, материнской ласки. Эддисону хотелось поцеловать эту улыбку, не просто Эрику, а эту улыбку, чтобы ощутить вкус и получить ее безмятежность.

Джоко добрался до передней лестницы и начал подниматься.

— Три ступеньки вверх, одну назад, пошлепать по задним булочкам — шлеп, шлеп, шлеп! Вперед три ступеньки, отойти на одну, пофыркать, как свинка — круто, круто, круто!

Когда дети поднялись за Джоко и все шлепающее и фыркающее удалилось, Эрика сказала:

— Они будут хорошо спать ночью.

— Особенно Джоко, — сказал Эддисон.

— О, Джоко спит редко. Иногда он вставляет вилку для еды в электрическую розетку и бьет себя током около часа. Я не знаю, почему это его не убивает, но не убивает, и я научилась с этим жить.

В неосвещенном коридоре, сразу перед спальней Коррины Рингуолд, Расти знал, что что-то находилось рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки слева от него, и он предположил, что это, должно быть, еще одна из тех мерзостей, которая убила всех людей в «Трейлблейзере». Звяк-звяк-звяк. Он не мог расслышать дыхания существа, но, возможно, такие, как они, не дышали. Звяк-звяк. Он ожидал, что оно двинется вперед и растворит его или что они там делали с людьми, как с теми, что во внедорожнике, но создание было лишь тенью в бархатной черноте. Звяк-звяк.

Он подумал побежать вправо, пробившись через темноту к тусклому отсвету ступенек от нижних окон. Но не стал, когда подумал о других существах, которые могли ждать там, чтобы заполучить его, что они зажали его в клещи, что он, должно быть, обречен, независимо от того, куда повернет. Он очень давно был на войне, его нервы стали гражданскими, и он не смог бы за такое короткое время мобилизовать себя против смертельного страха до такой степени, как он с этим справлялся на поле боя.

Не прошло и половины минуты, как Расти понял, что свет был бы предпочтительнее непрерывной темноты, независимо от того, какое скрытое присутствие может обнаружиться. Он ощупал место за собой, вдоль стены около двери спальни, и нашел пластиковую крышку, зазубренную головку шурупа, а затем выключатель в центре. Он поколебался мгновение, разоблачение ожидало его команду, и когда трепет ужаса, холодный, как сухой лед, прошел через него, он включил верхний свет в коридоре.

Ничего не ждало его слева, как он боялся, но прямо справа от него стоял мужчина в деловом костюме, лицо которого ощетинилось осколками разбитого стекла. На самом деле, его лицо было разбитым стеклом, не было плоти или черт лица, только волосы вверху и уши по сторонам, тонкая нижняя линия лица, точка подбородка. Все же лицо само по себе было составлено из острых осколков прозрачного оконного стекла, которые передвигались чем-то похоже на цветные осколки на дне калейдоскопа: звяк-звяк-звяк… звяк-звяк…

Пока Расти стоял, замороженный ужасом, элегантный деловой костюм превратился в пар, дымку, которую существо образовало, чтобы тут же поглотить, раскрывая не человеческое тело, а не более, чем форму человека, составленную из какого-то пятнистого серого вещества с венами мерцающих серебристых частиц. Вдруг стекло, выступающее из тела в некоторых точках, приняло форму, похожую на остролепестные цветы, которые сверкали десятками остриев.

Расти вспомнил звук разбитого стекла, доносившийся с первого этажа раньше, и чувствовал, что шквал звенящих осколков имел отношение к этому странному представлению, хотя не мог понять, как или почему.

Оттуда, где на этом колючем лице должен был находиться рот, вылетели несколько копьевидных осколков, просвистевших рядом с головой Расти так быстро, как стрелы из лука. Они разбились о стену в конце коридора.

Расти побежал к лестнице.

Рой над головой кружил, кружил, жужжа-шипя, и Карсон не могла отпустить идея, что каждый человек в комнате был ничем иным, как частью закуски, которую можно съесть. Это плотное облако серых и блестящих наноживотных, которому требовалось топливо, чтобы создавать, учитывая его параметры, сопоставляло свой выбор со своим желанием. Предполагать, что эти миллиарды крошечных существ имеют такие же вкусовые сосочки и кулинарные предпочтения, было глупо, конечно, но эта колония была настолько чужда по своей природе, что Карсон не могла представить, как или почему она решила делать то, что делала, и она попыталась проанализировать ее действия и предсказать следующий ход, думая в терминах, привычных ей, несмотря на то, насколько неприменимыми эти термины могли быть.

Теория о том, что передвижение привлечет жадную атаку, оказалась ложной. Рой внезапно начал образовывать воронку, блестящая спиральная дымка вытянула себя в быстро затягивающуюся форму. Из центра массы на одного из Всадников, который был так же парализован, как остальные, свалилось что-то похожее на воронкообразное облако, а затем высосало его по кусочкам, как будто он не сильно отличался от желатина, скормив его торнадо в виде грозовых туч над головой, не оставив ни кусочка плоти, ни клочка одежды.

Покинув девять пылающих коконов в средней школе, Салли Йорк и новые «Сумасшедшие ублюдки» забрались в «Хаммер» и отправились нарываться на неприятности.

Находясь снова на переднем пассажирском сидении, Брайс Уолкер казался Салли более увлеченным, более живым, чем восемнадцать месяцев назад, когда умерла его Ренни. Что-то умерло в Брайсе вместе с ней, что было понятно, так как их долгий брак был не просто чередой лет во взаимно приемлемых отношениях, но также выражением истинной любви. Переживание любви было доступно каждому, кто открывал сердца, но истинная любовь была редкой и надежной вещью, к черту все, если не была надежной вещью, которая требовала вмешательства судьбы: два сердца, которым предначертано быть как будто одним целым, найти друг друга среди миллиардов по всему миру. Истинная любовь, ей-богу, была Экскалибуром[95] эмоций, и если вы распознаете ее при взгляде, если приблизитесь к этой возвышенности, лезвию, сверкающему из камня, ваша жизнь будет великим путешествием, даже если вы прожили всю жизнь в одном маленьком городке.

Салли знавал любовь, но никогда истинную любовь. Истинная любовь не определялась готовностью умереть за того, кого любишь. Это было ее частью, но небольшой. Черт, он был готов умереть за женщину, которую любил, за женщину, которую не любил, и даже за несколько страшненьких женщин, к которым испытывал антипатию, так он и остался с одним глазом, одним ухом и с одной рукой. Истинная любовь означала готовность жить ради женщины, бывшей другой камерой твоего сердца, работать на износ ради нее, если необходимо, знать ее мысли, как знаешь свои, любить ее, как любил себя, заботиться о ней больше, чем обо всех мирских вещах до конца своих лет. Была героическая и воодушевляющая жизнь, более волнующая, чем десять тысяч экспедиций по десяти тысячам Амазонок!

Салли посмотрел в зеркало заднего вида на Грейс Эхерн, сидящую на заднем сидении с храбрым юным Трейвисом.

— Что это? — спросил Брайс.

Когда Салли взглянул на писателя, то подумал, что вопрос был вызовом его совершенно невинному вниманию к Грейс. Но Брайс наклонился вперед, всматриваясь через работающие стеклоочистители и валящий снег.

Впереди на улице стояли мужчина и женщина, бок о бок, но на расстоянии шести футов между собой, блокируя обе полосы. Они были одеты не по погоде, она в простом черном коктейльном платье, он в смокинге. От них веяло чем-то драматическим, как будто улица была сценой, а они собирались показать ошеломляющее действо, он иллюзионист, а она его почти-исчезнувшая-в-летящих-голубях помощница. Когда Салли затормозил и остановился менее чем в двадцати футах от них, то увидел, что они были, даже в лучах яркого уличного освещения, необыкновенно привлекательными людьми, более яркими, чем кинозвезды.