Дин Кунц – Чужие (страница 93)

Он взял двадцать пять тысяч из тайника в гардеробной. Вместе с деньгами из банковских ячеек у него было сто пятьдесят тысяч наличными — достаточно, чтобы преодолеть любые препятствия.

Джек поспешно собрал три чемодана — положил в каждый немного одежды, но бо́льшую часть места оставил для другого. Среди взятого им были два пистолета «смит-вессон» модели 19, «комбат магнум», способные стрелять со значительно меньшей отдачей специальными патронами тридцать восьмого калибра, короткоствольная «беретта» модели 70 тридцать второго калибра с резьбой под глушитель трубчатого типа (Джек взял два глушителя). Еще он прихватил автомат «узи», который незаконно модифицировал под полностью автоматическую стрельбу, и много патронов.

Новообретенное чувство вины значительно изменило Джека за прошедшие двое суток, но не настолько, чтобы он стал неспособным на насилие по отношению к тем, кто мог применить насилие к нему. Его решимость стать честным и правильным гражданином никак не повлияла на его инстинкт самосохранения. А с учетом его прошлого никто не был лучше готов к самосохранению, чем Джек Твист.

К тому же после восьми лет отчуждения и одиночества он начал тянуться к людям, надеяться на нормальную жизнь. Он никому не позволит уничтожить свой — возможно, последний — шанс стать счастливым.

Еще он взял с собой портативный компьютер СЛИКС, который позапрошлой ночью он использовал в Коннектикуте для разблокировки сложного электронного замка на бронированной машине. Кроме того, он решил, что ему может понадобиться универсальная полицейская отмычка, которая могла мгновенно открыть любой цилиндрический замок — грибовидный, катушечный или обычный, не повредив механизма, и продавалась только правоохранительным органам, а также «Стартрон МК202А» — компактный прибор ночного видения, который можно было установить на винтовку. Прихватил он и еще кое-какие вещички.

Джек равномерно распределил тяжелое снаряжение по трем большим чемоданам, но, когда наконец закрыл их, запер и по очереди поднял, оказалось, что каждый весит довольно много. Любой, кто стал бы помогать ему с багажом, мог задуматься об их содержимом, но никто не начал бы задавать неудобные вопросы или поднимать тревогу. В этом состояло преимущество полета на чартерном «лире»: не надо проходить через кордон службы безопасности аэропорта и никто не осматривает багаж.

Из своей квартиры он поехал в аэропорт Ла Гуардия.

Ожидающий пассажира «лир» должен был доставить его в Солт-Лейк-Сити, штат Юта, — ближайший к Элко крупный аэропорт. Он был чуть ближе, чем Международный аэропорт Рино, и намного ближе, если учесть необходимость пролететь до Рино, а затем вернуться обратно на обычном самолете пригородного сообщения до Элко.

В «Элит флайтс» ему сказали, что в Рино ожидается сильная снежная буря и аэропорт, возможно, закроют во второй половине дня. То же самое прогнозировалось для двух малых аэропортов в южном Айдахо, способных принимать самолеты размера «лира». Но прогноз для Солт-Лейк-Сити был хорошим на весь день. По просьбе Джека сотрудники «Элит» уже договорились с одной компанией в Юте, что они доставят Джека обычным винтовым самолетом из Солт-Лейк-Сити в Элко, где был маленький окружной аэропорт. Элко находился на востоке Невады, но жил по тихоокеанскому времени, а значит, Джек выиграл бы три часа, хотя вряд ли добрался бы туда намного раньше наступления ночи.

Но его это устраивало. Для того, что он запланировал, требовалась темнота.

Издевательские открытки в сейфовых ячейках поведали Джеку о том, что в Неваде есть люди, узнавшие о его преступной жизни все, что стоило узнать. Открытки, казалось, сообщали ему, что он может добраться до этих людей через мотель «Транквилити», а то и найти их там. Открытка была приглашением. Или повесткой. Игнорировать ее было рискованно.

Он не знал, проследили ли за ним до Ла Гуардии, — не дал себе труда проверить. Если телефон в его квартире прослушивался, они знали о его отлете с той минуты, когда он позвонил в «Элит». Джек хотел, чтобы они видели: он ничуть не скрывается. Тогда по его прибытии в Элко они, возможно, будут не слишком бдительны, а он неожиданно оторвется от них и уйдет в подполье.

Утром в понедельник, после завтрака, Доминик и Джинджер отправились в Элко, в редакцию «Эко сентинел», единственной газеты округа. В Элко, самом большом городе округа, проживало меньше десяти тысяч человек, и поэтому редакция размещалась не в сияющей стеклом высотке, а на тихой улице, в скромном одноэтажном здании из бетона.

Как и большинство газет, «Сентинел» предоставляла доступ к своим архивам любому, кто имел законные основания пользоваться ими. Впрочем, разрешения выдавались с большой осмотрительностью.

Несмотря на финансовый успех своего первого романа, Доминик еще не научился говорить: «Я — писатель». Для него это звучало претенциозно и фальшиво, хотя он и понимал, что его неловкость — наследие тех дней, когда он страдал от чрезмерного самоуничижения.

Секретарша Бренда Хеннерлинг не узнала его фамилию, но, когда он упомянул название своего романа, только что доставленного издательством «Рэндом-хаус» в магазины, она сказала:

— Книжный клуб назвал этот роман лучшей книгой месяца. Это вы его написали? Правда?

Она заказала его роман месяц назад в Литературной гильдии, и почта только что его доставила. Бренда была, по ее словам, заядлым читателем, по две книги в неделю, и пришла в восторг от встречи с настоящим писателем. Ее энтузиазм еще больше смутил Доминика. Тот разделял мнение Роберта Луиса Стивенсона: «Важна история, хорошо рассказанная история, а не тот, кто ее рассказывает».

Архив «Сентинел» находился в узкой комнате без окон, где стояли два стола, пишущие машинки, аппарат для чтения микрофильмов, шкаф с катушками микрофильмов и шесть высоких шкафов с номерами газеты, которые еще не перевели на пленку. Не закрытые шкафами бетонные стенки имели светло-серую окраску, серым был и потолок, обитый звукопоглощающей плиткой, флуоресцентные лампы тоже излучали холодный серый свет. У Доминика возникло странное ощущение, что они находятся в подводной лодке, глубоко под поверхностью моря.

После того как Бренда Хеннерлинг объяснила им систему хранения и оставила их вдвоем, Джинджер сказала:

— Я совсем увязла в наших проблемах и забыла, что вы знаменитый писатель.

— И я тоже забыл, — сказал Доминик, читая надписи на шкафах с номерами «Сентинел». — Но я, конечно, не знаменит.

— Скоро будете. Позор какой — из-за того, что происходит с нами, вы не можете насладиться выходом своего первого романа.

Он пожал плечами:

— Для всех нас это не пикник. У вас под угрозой карьера.

— Да, но теперь я знаю, что смогу вернуться в медицину, когда мы докопаемся до сути того, что с нами случилось, — сказала Джинджер, словно в их победе не было никаких сомнений. К этому времени Доминик уже знал, что убежденность и решительность были таким же неотъемлемым ее свойством, как и голубизна глаз. — Но это же ваша первая книга.

Доминик, встреченный секретаршей как знаменитость, еще не пришел в себя от смущения. Теперь добрые слова Джинджер вызвали краску на его щеках. Но причиной было не смущение, а удовольствие оттого, что он был небезразличен Джинджер. Ни одна женщина не влияла на него так, как она.

Оба подошли к ящикам и извлекли нужные номера «Сентинел». Устройство для чтения микрофильмов не понадобилось — эти номера на два года отставали от переведенных на пленку. Они достали газеты за всю неделю начиная с субботы, 7 июля, и сели за один из столов, придвинув к нему стулья.

Не сохранившееся в их памяти событие и возможное загрязнение, а также перекрытие восьмидесятой федеральной трассы случились вечером в пятницу, но в субботнем номере никаких сообщений об этом не обнаружилось. «Сентинел» помещала в основном новости округа и штата, порой — федеральные и международные, а экстренные известия газету не интересовали. В коридорах редакции никогда бы не зазвучал драматический крик: «Остановите печать!» Никакие изменения на первой полосе в последнюю минуту были невозможны. Округ Элко жил в неторопливом, расслабленном, благоразумном сельском ритме, и никто не испытывал жгучей потребности быть в курсе последних событий. «Сентинел» заканчивали печатать поздно вечером, чтобы распространить утром. Поскольку в воскресенье газету не выпускали, история о разливе токсичного вещества и перекрытии восьмидесятой федеральной появилась только в понедельник, 9 июля.

Но зато выпуски понедельника и вторника пестрели заголовками: «ИЗ-ЗА РАЗЛИВА ТОКСИЧНОГО ВЕЩЕСТВА ПЕРЕКРЫТА ВОСЬМИДЕСЯТАЯ», «АРМИЯ УСТАНАВЛИВАЕТ КАРАНТИННУЮ ЗОНУ», «НЕРВНО-ПАРАЛИТИЧЕСКИЙ ГАЗ ВЫТЕКАЕТ ИЗ ПОВРЕЖДЕННОГО КОНТЕЙНЕРА?», «ВОЕННЫЕ УТВЕРЖДАЮТ, ЧТО ИЗ ОПАСНОЙ ЗОНЫ ЭВАКУИРОВАНЫ ВСЕ ЛЮДИ», «ГДЕ ЭВАКУИРОВАННЫЕ?», «ИСПЫТАТЕЛЬНЫЙ АРМЕЙСКИЙ ПОЛИГОН В ШЕНКФИЛДЕ: ЧТО ТАМ ПРОИСХОДИТ НА САМОМ ДЕЛЕ?», «ВОСЬМИДЕСЯТАЯ ПЕРЕКРЫТА УЖЕ ЧЕТЫРЕ ДНЯ», «ОЧИСТКА ПОЧТИ ЗАКОНЧИЛАСЬ: ТРАССА ОТКРЫВАЕТСЯ В ПОЛДЕНЬ».

Доминик и Джинджер с жутковатым чувством читали о происходивших в те дни событиях, которых не помнили, зная только, что в это время тихо отдыхали в «Транквилити». Читая о том кризисе, Доминик убеждался, что теория Джинджер верна: специалистам по промывке мозгов, очевидно, понадобилась бы еще неделя или две, чтобы включить эту тщательно продуманную историю о токсичном разливе в фальшивые воспоминания не только местных жителей, но и случайных гостей. Но они никак не могли перекрыть трассу и изолировать целый округ на такое длительное время.