Дин Кунц – Чужие (страница 44)

— Почему?

— Отец, если Толк и в самом деле потерял четыре литра до того, как его доставили в больницу, в нем не оставалось крови даже для минимальной циркуляции. Он бы умер. На все сто.

Мэри и Пит Монателла, родители Д’жоржи, приехали в ее дом в шесть утра Рождества, сварливые, с мутью в глазах от недосыпа, но полные решимости занять свои законные места у ярко разукрашенной елочки еще до пробуждения Марси. Мэри, высокая, как Д’жоржа, когда-то была такой же стройной, как дочь. Но теперь она отяжелела и не ходила без корсета. Пит, ниже ее ростом, с грудью колесом, походил на драчливого петушка, а на самом деле был одним из самых скромных людей, каких знала Д’жоржа. Они приехали, нагруженные подарками для единственной внучки.

Подарок ждал и Д’жоржу, вместе со всегдашними гостинцами: доброжелательной, но доводящей до белого каления критикой, ненужными советами, чувством вины. Войдя в квартиру, Мэри сразу же сообщила, что Д’жоржа должна почистить вытяжку над плитой, после долгой возни под раковиной нашла бутылку со спреем «Уиндекс» и тряпку — и сама выполнила эту нелегкую задачу. Еще она заметила, что елка недоукрашена («Больше огней, Д’жоржа»), а когда увидела, как завернуты подарки для Марси, то пришла в отчаяние. «Бог мой, Д’жоржа, оберточная бумага недостаточно яркая. Ленты слишком тонкие. Маленькие девочки любят яркие бумажки с Санта-Клаусом и со множеством ленточек».

Отец Д’жоржи, со своей стороны, с удовольствием сосредоточился на громадном подносе с печеньем:

— Д’жоржа, это же все магазинное. Ты что, не испекла домашнего печенья в этом году?

— Слушай, па, в последнее время у меня пошли переработки, потом я слушаю курс в университете и…

— Я понимаю, быть матерью-одиночкой нелегко, детка, — сказал он. — Но мы говорим об основах. Домашнее печенье — это лучшее в Рождестве. Это основа всего.

— Основа, — согласилась мать Д’жоржи.

Рождественское настроение в этом году пришло к Д’жорже поздно, и даже сейчас она почти не ощущала его. Под воздействием критических замечаний, делавшихся с благими намерениями, но убийственно безостановочных, она могла бы совсем утратить праздничное расположение духа, если бы Марси не появилась очень вовремя — в шесть тридцать, когда Д’жоржа засунула в духовку четырнадцатифунтовую индейку для большого застолья. Марси прошаркала в гостиную в пижаме, хорошенькая, как идеализированные девочки Нормана Рокуэлла.

— Санта уже принес мне набор «Маленькая мисс доктор»?

— Он принес кое-что получше, моя малышка. Посмотри-ка! Посмотри, что тебе принес Санта.

Марси повернулась, увидела елочку, которую «Санта» поставил ночью, гору подарков, и у нее перехватило дыхание.

— Ой!

Радость ребенка передалась родителям Д’жоржи, и на время они забыли о таких вещах, как запыленная вытяжка. Квартира ненадолго заполнилась радостными, оживленными возгласами.

Но когда Марси открыла половину подарков, праздничное настроение начало меняться, в него прокрался мрак, который через несколько часов проявится в гораздо более пугающей форме. Капризным, нехарактерным для нее голосом Марси стала выговаривать Санте за то, что он забыл про набор «Маленькая мисс доктор», отшвырнула куклу, которую так хотела прежде, а теперь даже не стала вытаскивать из коробки. Потом перешла к следующей упаковке и сорвала обертку в надежде увидеть под ней набор «Маленькая мисс доктор». Что-то в поведении девочки и ее странный взгляд насторожило Д’жоржу. Вскоре на это обратили внимание и Мэри с Питом. Они уговаривали Марси получше разглядывать каждый подарок, получать от него побольше удовольствия, прежде чем устремляться к следующему, но безуспешно.

Д’жоржа не положила докторский набор под елку — спрятала его в кладовке, чтобы он стал последним сюрпризом. Но когда осталось всего три коробки, Марси побледнела и задрожала в предвкушении желанного подарка.

Бога ради, что же в нем было такого важного? Некоторые игрушки, уже развернутые, были дороже и интереснее игрушечных докторских инструментов. Откуда такая целеустремленность, неестественная сосредоточенность на одном предмете? Почему Марси так одержима этим?

Когда развернули последний подарок из-под елки и последний из тех, что привезли Мэри и Пит, Марси безутешно зарыдала:

— Санта не принес его! Он забыл! Он забыл!

По полу было разбросано столько чудесных подарков, что отчаяние девочки потрясало. Грубость дочки смутила и расстроила Д’жоржу. Она видела, что ее родители тоже испуганы, обескуражены и раздражены этой неожиданной и неоправданной вспышкой.

Испугавшись вдруг, что праздник обернется скандалом, Д’жоржа побежала в кладовку, достала самый важный подарок из-за коробок с обувью и вернулась с ним в комнату.

Марси с яростным отчаянием выхватила коробку у матери.

— Что за бес вселился в ребенка? — спросила Мэри.

— Да уж, — сказал Пит, — что такого важного в этом «Маленьком докторе»?

Марси неистово сорвала обертку, увидела под ней подарок, которого она так ждала, и тут же успокоилась, ее перестало трясти.

— «Маленькая мисс доктор»! Санта не забыл!

— Детка, может быть, это не от Санты, — сказала Д’жоржа, с радостью наблюдая, как странное, нехорошее настроение покидает любимую дочку. — Не все твои подарки от Санты. Ты посмотри на ярлычок.

Марси покорно нашла ярлычок, прочла несколько слов, подняла голову с неопределенной улыбкой:

— Это от… папы.

Д’жоржа почувствовала, что родители уставились на нее, но не встретилась с ними взглядом. Они знали, что Алан уехал в Акапулько со своей новой девкой, пустоголовой блондинкой по имени Пеппер, даже не дав себе труда оставить Марси хотя бы открытку, — и явно не одобряли Д’жоржу, которая позволила ему уехать и оставить ее ни с чем.

Позднее, когда Д’жоржа на кухне присела перед духовкой, проверяя индейку, к ней подошла мать и тихо сказала:

— Почему ты это сделала, Д’жоржа? Зачем написала имя этого паршивца на подарке, которого ей хотелось больше всего?

Д’жоржа наполовину вытащила поднос из духовки, подобрала ложкой жир со сковородки и полила им блюдо. Наконец она сказала:

— Зачем портить Марси Рождество только из-за того, что ее отец — сукин сын?

— Ты не должна скрывать от нее правду, — спокойно сказала Мэри.

— Правда слишком уродлива для семилетней девочки.

— Чем скорей она узнает, что ее папочка — мерзавец, тем лучше. Ты же знаешь, что́ твой отец слышал о женщине, с которой живет Алан?

— Очень надеюсь, что к полудню эта птичка будет готова.

Но Мэри не желала менять тему:

— Она в списке вызовов двух казино, Д’жоржа. Пит слышал. Понимаешь, о чем я говорю? Девушка по вызову. Что с ним такое? — (Д’жоржа закрыла глаза и глубоко вздохнула.) — Если он не хочет считать Марси своей дочкой, прекрасно. Бог знает какие болезни он подхватит от этой женщины.

Д’жоржа засунула индейку в духовку, закрыла дверцу и встала.

— Мы можем уже оставить эту тему?

— Я думала, тебе интересно узнать, что представляет собой эта женщина.

— Ну, теперь я знаю.

Их голоса стали тише, напряженнее.

— А если он вдруг заявится и скажет, что они с Пеппер хотят взять Марси в Акапулько, или в Диснейленд, или к себе, чтобы она пожила с ними?

Д’жоржа раздраженно ответила:

— Мама, он не хочет иметь ничего общего с Марси, потому что она напоминает ему о его обязанностях.

— Но что, если…

— Мама, черт побери!

Хотя Д’жоржа и не повышала голоса, в этих трех словах слышалось столько злости, что мать моментально отреагировала. На ее лице появилось обиженное выражение. Словно ужаленная, Мэри отвернулась от Д’жоржи, быстро подошла к холодильнику, открыла его, увидела, что он битком набит, и стала изучать содержимое.

— Ой, ты приготовила клецки.

— Не из магазина, — ответила Д’жоржа дрожащим голосом. — Домашние.

Она хотела снять напряжение, но тут же поняла, что ее замечание может быть неправильно истолковано — как язвительное напоминание о недовольстве ее отца покупным печеньем. Прикусив губу, она проглотила наворачивавшиеся на глаза слезы.

Продолжая разглядывать содержимое холодильника, Мэри с дрожью в голосе сказала:

— У тебя и картошка будет? А это что… а, ты уже нашинковала капусту для салата. Я думала, тебе понадобится помощь, но ты, кажется, все предусмотрела.

Она закрыла дверцу холодильника и поискала глазами, что бы ей сделать, желая чем-нибудь занять себя и прогнать возникшую неловкость. На ее глазах выступили слезы.

Д’жоржа, словно на крыльях, отлетела от стола и заключила мать в объятия. Мэри тоже обняла дочку. Несколько секунд они стояли молча, понимая, что говорить сейчас невозможно и не нужно. Наконец Мэри сказала:

— Не знаю, что со мной. Моя мать вела себя так же по отношению ко мне. Я поклялась себе, что никогда такой не буду.

— Я люблю тебя такой, какая ты есть.

— Может, это оттого, что ты у меня одна. Если бы я могла родить еще двоих, я бы не была так строга с тобой.

— Отчасти это моя вина, ма. Я в последнее время такая раздражительная.

— Да, я понимаю. — Мать крепко прижала дочь к себе. — Этот паршивец тебя бросил, тебе нужно зарабатывать, Марси пойдет в школу… У тебя есть причины быть раздражительной. Мы так тобой гордимся, Д’жоржа. Ты столько всего делаешь, это отнимает много сил.

Из гостиной донесся визг Марси.