Дин Кунц – Чужие (страница 43)

Она приехала сюда, потому что чувствовала себя здесь лучше, чем в других местах, хотя и не знала, отчего это так. Склоны, острия и зубья скал, трава и кустарник складывались в приятную для глаза картину, хотя это место было ничуть не приятнее тысячи других вокруг него и ничем не отличалось от них. И все же тут Сэнди ощущала возвышенное спокойствие, которого не находила больше нигде.

Она выключила мотор, вышла из машины и принялась ходить туда-сюда, засунув руки в карманы куртки на овчинной подкладке, не чувствуя обжигающе холодного воздуха. Поездка по бездорожью вернула ее к цивилизации: восьмидесятая автомагистраль лежала всего в двух сотнях ярдов к северу. Время от времени, когда по ней проезжал грузовик, доносился далекий драконий рев, но движение в праздники было небольшим. К северо-западу от шоссе на возвышенности стояли мотель и гриль-кафе «Транквилити», но Сэнди только один раз посмотрела туда. Ее больше интересовала земля перед ней, обладавшая таинственным и мощным притяжением и, казалось, излучавшая покой, как камень по вечерам излучает накопленное за день солнечное тепло.

Сэнди не пыталась анализировать свою тягу к этому клочку земли. В контурах земли, во взаимном пересечении линий, в формах и тенях явно была тонкая, не поддающаяся определению гармония. Любая попытка расшифровать это притяжение выглядела бы так же глупо, как попытка проанализировать красоту захода солнца или радость от любимого цветка.

В это рождественское утро Сэнди еще не знала, что Эрни Блока, словно одержимого, тоже привлекло это место — 10 декабря, когда он возвращался домой из транспортной конторы в Элко. Она не знала, что этот клочок земли вызвал у Эрни будоражащее чувство близкого просветления и немалый страх — эмоции, совсем не похожие на те, что пробуждались в ней. Прошли недели, прежде чем она узнала, что место ее отдохновения с не меньшей силой притягивает и других — как ее друзей, так и незнакомых ей людей.

Для отца Стефана Вайкезика — коренастого неугомонного поляка, настоятеля церкви святой Бернадетты, спасателя смятенных священников — это рождественское утро оказалось самым хлопотливым из всех, что он помнил. А Рождество, по мере того как день переходил в вечер, быстро становилось самым знаменательным в его жизни.

Он отслужил вторую мессу, целый час поздравлял прихожан, которые заходили к нему домой с корзинками фруктов, коробками домашнего печенья и другими дарами, потом поехал в университетскую больницу — навестить Уинтона Толка, полицейского, которого за день до того ранили в сэндвич-баре на окраине города. После срочной операции Толк провел сутки в отделении интенсивной терапии. Рождественским утром его перевели в палату, примыкающую к палате интенсивной терапии: хотя угроза его жизни миновала, он нуждался в постоянном мониторинге. Когда появился отец Вайкезик, рядом с его кроватью сидела жена Рейнелла Толк — привлекательная женщина с кожей шоколадного цвета и коротко стриженными волосами.

— Миссис Толк? Меня зовут Стефан Вайкезик.

— Но…

Он улыбнулся:

— Не беспокойтесь, я никого не намерен соборовать.

— Это хорошо, — сказал Уинтон, — потому что помирать я точно не собираюсь.

Раненый полицейский был в полном сознании, неплохо соображал и явно не страдал от боли. Его кровать подняли, чтобы больной мог сесть в ней. Хотя широкая грудь Толка была перебинтована, на шее висел прибор сердечной телеметрии, а в медиальную вену левой руки из капельницы поступала глюкоза с антибиотиками, выглядел он, с учетом своего недавнего приключения, очень неплохо.

Отец Вайкезик стоял в изножье кровати; о его волнении говорило только то, что он непрерывно крутил в сильных руках свою шляпу. Поймав себя на этом, он быстро положил шляпу на стул.

— Мистер Толк, — сказал он, — если вы в состоянии ответить, позвольте мне задать вам несколько вопросов о том, что случилось вчера.

Любопытство Стефана озадачило как Толка, так и его жену.

Священник объяснил свой интерес — впрочем, только частично.

— Тот человек, который ездил с вами по району всю неделю, Брендан Кронин, он работал на меня, — сказал он, сохраняя легенду о Брендане-мирянине, нанятом церковью.

— Я бы хотела встретиться с ним, — ответила Рейнелла, и ее лицо прояснилось.

— Он меня спас, — сказал Толк. — Повел себя безумно смело, чего не должен был делать ни за что в жизни. но я рад, что он решился.

— Мистер Кронин вошел в этот сэндвич-бар, — пояснила Рейнелла, — не зная, остались там еще налетчики или нет. Он мог получить пулю.

— Полицейские инструкции категорически это запрещают: нельзя входить в зону риска, — сказал Уинтон. — Будь я там, снаружи, я бы действовал точно по инструкции. Не могу аплодировать поступку Брендана, но я обязан ему жизнью.

— Удивительно, — подключился отец Вайкезик, словно в первый раз слышал о храбрости Брендана. Что уж там — вчера он имел долгий разговор со своим старым приятелем, капитаном отделения, в котором служил Толк. Тот превозносил Брендана за мужество и ругал за безрассудство. — Я всегда знал, что на Брендана можно положиться. Он ведь и первую помощь вам оказал?

— Может быть, — ответил Уинтон. — Не знаю толком. Помню только, сознание вернулось ко мне… и я увидел его… он как бы маячил надо мной… звал… но я был как в тумане, понимаете?

— Удивительно, что Уин выжил, — дрожащим голосом сказала Рейнелла.

— Ну-ну, детка, — тихо промолвил Уинтон. — Я жив, а все остальное — ерунда. — Убедившись, что жена успокоилась, он обратился к Стефану: — Все поражены тем, что я потерял столько крови, но не умер. Говорят, ее было целое ведро.

— Брендан накладывал вам жгут?

Толк нахмурился:

— Не знаю. Я уже сказал, что был как в тумане. В дымке.

Отец Вайкезик помедлил, соображая, как узнать то, что нужно, не обмолвившись о немыслимом вероятии, ставшем причиной его приезда.

— Я знаю, вы не можете хорошо помнить, что случилось, но… вы, случайно, не заметили ничего особенного… в руках Брендана?

— Особенного? Что вы имеете в виду?

— Он к вам прикасался, да?

— Конечно. Я думаю, он нащупывал пульс… потом проверял, откуда кровотечение.

— А вы ничего не чувствовали… ничего необычного, когда он к вам прикасался… ничего странного?

Стефан старался быть осторожным, и его выводила из себя необходимость говорить туманно.

— Похоже, я не улавливаю вашу мысль, отец.

Стефан Вайкезик покачал головой:

— Ну, это мелочи. Главное, что вы живы. — Он посмотрел на часы, изобразил удивление, сказал: — Ай-ай, опаздываю.

И прежде чем оба успели отреагировать, он схватил шляпу со стула, пожелал им доброго здравия и поспешил прочь, явно оставив их в недоумении.

Фигура идущего навстречу отца Вайкезика обычно вызывала у людей ассоциации с инструктором по строевой подготовке или с тренером по американскому футболу. Его мощное тело и самоуверенные, агрессивные манеры плохо вязались с представлением о священнике. А если он спешил, то становился похожим не на инструктора или тренера, а на танк.

Отец Вайкезик понесся по коридору, распахнул две широкие двери, потом еще две, оказался в отделении интенсивной терапии, откуда раненого полицейского перевели всего час назад, и попросил позвать дежурного врача Ройса Олбрайта. В надежде, что господь простит несколько мелких обманов ради доброго дела, Стефан назвал себя семейным священником Толка и дал понять, что миссис Толк захотела выяснить через него все обстоятельства ранения ее мужа, о которых пока имела только общее представление.

Доктор Олбрайт походил на Джерри Льюиса и говорил рокочущим, как у Генри Киссинджера, голосом, что несколько настораживало, но он был готов отвечать на любые вопросы отца Вайкезика. Он не был ведущим врачом Уинтона Толка, но история раненого полицейского заинтересовала его.

— Можете заверить миссис Толк, что опасности регресса почти нет. Он уверенно идет на поправку. Два ранения в грудь, выстрелы в упор, револьвер тридцать восьмого калибра. До вчерашнего дня никто не верил, что после двух ранений в грудь из крупнокалиберного оружия можно остаться в живых и, более того, через сутки выйти из палаты интенсивной терапии! Мистеру Толку необыкновенно повезло.

— Значит, пули не попали в сердце и другие жизненно важные органы?

— Не только это, — сказал Олбрайт. — Ни одна из них не повредила ни вен, ни артерий. Хотя такие пули обычно оставляют множественные повреждения, отец, размалывают все внутри. У Толка были повреждены лишь одна важная артерия и вена, и то поверхностно. Вот уж повезло так повезло.

— Значит, пулю в каком-то месте остановила кость.

— Изменить траекторию пули кость могла, но остановить — нет. Обе пули ушли в мягкие ткани. И еще одно удивительное обстоятельство: ни одного перелома кости, даже трещин нет. Везунчик.

Отец Вайкезик кивнул:

— Нет ли признаков того, что пули имели слишком малый вес для тридцать восьмого калибра? Может, они были дефектными, не содержали положенного количества свинца? Это объяснило бы, почему повреждений не больше, чем при двух выстрелах из оружия двадцать второго калибра.

Олбрайт нахмурился:

— Не знаю. Возможно. Спросите полицию или доктора Соннефорда, хирурга, который извлек пули.

— Насколько я понял, Толк потерял немало крови.

Олбрайт поморщился и сказал:

— Вероятно, в его карте ошибка. У меня сегодня не было возможности поговорить с доктором Соннефордом — Рождество. Но если верить карте, Толку сегодня влили четыре литра. Это, конечно, невозможно.