Дин Кунц – Чужие (страница 41)

«Луна».

Никто не знал, черт побери. Никто, кроме… самого Доминика.

В свете уличного фонаря он не проверил почтовую марку. Теперь он увидел, что место отправления этого письма — в отличие от утреннего — не было тайной. На штемпеле ясно читалось: «Нью-Йорк, штат Нью-Йорк, 18 декабря». Среда прошлой недели.

Он чуть ли не рассмеялся во весь голос: нет, он не сошел с ума. Он не отправлял сам себе эти загадочные записки, потому что на прошлой неделе находился в Лагуне. Три тысячи миль отделяли его от почтового ящика, в который бросили это и, несомненно, первое странное послание.

Но кто послал эти записки и почему? Кто в Нью-Йорке мог знать о его сомнамбулизме… или о том, что он столько раз набрал слово «луна» на своей машинке? Тысячи вопросов теснились в голове Доминика Корвейсиса, и ни на один не было ответа. Хуже того, пока он даже не знал, как начать поиски этих ответов. Ситуация была настолько необычной, что логика никуда не вела.

В течение двух месяцев он думал, что его лунатизм — самая странная и пугающая вещь, которая когда-либо случалась или случится с ним. Но причина его лунатизма, какой бы она ни была, могла оказаться еще более странной и пугающей, чем хождения во сне.

Он вспомнил первое послание самому себе, которое оставил на машинке: «Мне страшно». От чего он прятался в шкафу? От чего надеялся защитить свой дом, когда во сне собрался заколачивать окна?

Доминик понимал теперь, что его сомнамбулизм вызван не стрессом. Он страдал паническими атаками не потому, что опасался успеха или неудачи своего первого романа. Ничего простого и банального. Что-то другое. Что-то необычное и ужасное.

Что такого знал он во сне, чего не знал во время бодрствования?

6

Округ Нью-Хейвен, Коннектикут

Перед полуночью небо прояснилось, но луна еще не взошла. Звезды почти не проливали свет на холодную землю.

Джек Твист сидел в снегу на верхушке невысокого холма, спиной к здоровенному камню на краю сосновой рощи, и ждал проезда бронированного фургона «гардмастер». Прошло всего три недели после того дня, когда лично он стал богаче на миллион долларов, ограбив склад мафии, а Джек уже планировал новое дело. На нем были сапоги, перчатки, белый лыжный костюм, на голове — капюшон, плотно завязанный под подбородком. Юго-западнее, в трех сотнях ярдов за его спиной, за рощицей, темноту рассеивало уличное освещение жилого квартала, но здесь Джек ждал в полной темноте, и его дыхание клубилось в воздухе.

В северо-восточном направлении на две мили тянулись окутанные тьмой поля, голые, если не считать нескольких редких деревьев и кустарников. Далеко за этой пустотой стояли заводы по производству электроники, за ними — торговые центры, затем жилые кварталы, но Джек ничего не видел со своего места, хотя об их существовании свидетельствовало сияние на горизонте.

У дальнего края полей, над низким гребнем, появился свет фар. Джек поднес бинокль ночного видения к глазам и навел на резкость, чтобы увидеть машину, ехавшую среди полей в его сторону по двухполосной дороге окружного значения. Левый глаз Джека слегка косил, но в целом зрение у него было превосходным, и с помощью бинокля ночного видения он удостоверился, что это не «гардмастер», — значит, неинтересно. Он опустил бинокль.

Сидя в одиночестве на заснеженном холме, он предался воспоминаниям: иное время, место потеплее, влажная ночь в Центральной Америке, в джунглях, он с помощью такого же бинокля изучает ночной ландшафт. Потом взволнованно вглядывается в даль — не окружают ли его и его товарищей солдаты противника…

Его взвод — двадцать превосходно подготовленных рейнджеров под командой лейтенанта Рейфа Эйкхорна, заместителем которого был Джек, — незаконно пересек границу и скрытно проник на территорию противника, на пятнадцать миль вглубь. Присутствие рейнджеров могло быть истолковано как военная операция, поэтому на них была камуфляжная форма без всяких знаков различия и войсковой принадлежности — и, конечно, никаких документов.

Их целью был небольшой лагерь «перековки», цинично названный институтом братства, где в плену Народной армии находились около тысячи индейцев племени мискито. Двумя неделями ранее католические священники вывели через джунгли из страны полторы тысячи индейцев, которых тоже собирались заключить в лагерь. Священники рассказали, что индейцев в институте должны были уничтожить и похоронить в общей могиле.

Мискито — племя гордое, с богатой культурой, от которой его представители не желали отрекаться ради враждебной к этническим меньшинствам коллективистской философии новых лидеров страны. Верность индейцев своим традициям обрекала их на уничтожение: ради укрепления своей власти правящая верхушка без колебания поставила бы всех к стенке.

Тем не менее двадцать рейнджеров в штатском не отправились бы на такое опасное дело только ради мискито. Диктаторские режимы как левого, так и правого толка ежедневно убивали своих граждан во всех уголках земли, и Соединенные Штаты не предотвращали, да были и не в силах предотвратить санкционированные государством убийства. Но, кроме индейцев, в институте было еще одиннадцать человек, ради которых стоило рисковать.

Эти одиннадцать, в прошлом революционеры, вели справедливую войну против ныне свергнутого правого диктатора, и они отказались молчать, когда левый тоталитарный режим предал их революцию. Наверняка они владели очень ценной информацией. И это было важнее жизни других индейцев, — по крайней мере, в Вашингтоне считали так.

Взвод Джека добрался до Института братства, располагавшегося в сельской местности на границе джунглей. Если забыть о названии, институт был обычным концлагерем — площадка, огороженная колючей проволокой, вышки охраны. За огороженным периметром стояло два здания: двухэтажное бетонное сооружение, откуда местные власти управляли районом, и ветхая деревянная казарма, где размещалось шестьдесят солдат.

Вскоре после полуночи взвод рейнджеров тихо занял намеченные позиции и нанес минометный удар по казарме и бетонному зданию. За этой атакой последовала короткая рукопашная схватка. Через полчаса после того, как прозвучал последний выстрел, индейцы и другие пленные — Джек в жизни не видел такой радости на лицах людей — построились в колонну и двинулись к границе, что была в пятнадцати милях от лагеря.

Двое рейнджеров погибли, троих ранили.

Рейф Эйкхорн, командир взвода, вел колонну и отвечал за безопасность по флангам, а Джек должен был идти сзади с тремя рейнджерами, обеспечивая порядок при выходе из лагеря последних пленников. Ему также поручили собирать информацию о допросах, пытках, убийствах индейцев и местных крестьян. К тому времени, когда он и трое его людей покинули Институт братства, они были в двух милях от колонны мискито.

Хотя Джек и его люди шли быстрым шагом, они так и не догнали свой взвод. Светало, до границы с Гондурасом оставалось несколько миль, когда вертолеты вражеской армии, словно большие черные осы, зависли над деревьями и из них десантировались солдаты. Те бойцы, что ушли вместе с индейцами, выбрались на свободу, а Джека с товарищами схватили и доставили в лагерь, похожий на Институт братства. Это место было еще хуже концлагеря и официально нигде не значилось. Правящая клика не признавала существования этой адовой дыры в новом рабочем раю, как и того, что в ее стенах заключенные подвергались чудовищным пыткам. В истинно оруэлловских традициях у четырехэтажного комплекса с камерами и пыточными помещениями не было названия, а потому его как бы не существовало.

Внутри этих безымянных стен, в камерах без номеров, Джека Твиста и трех других рейнджеров подвергали психологическим и физическим пыткам, беспощадным унижениям, мучили голодом, постоянно угрожали смертью. Один из них умер. Другой сошел с ума. Только Джек и его близкий друг Оскар Уэстон старались сохранить жизнь и рассудок на протяжении всех одиннадцати с половиной месяцев заточения…

И вот теперь, восемь лет спустя, Джек сидел в Коннектикуте, на вершине горки, спиной к камню, в ожидании «гардмастера», слушая звуки и вдыхая запахи, не имевшие отношения к этому ветреному зимнему вечеру. Он слышал стук сапог в бетонных коридорах. Обонял вонь переполненного помойного ведра — других унитазов в камерах не было. Слышал жалобный крик очередного бедолаги, которого тащили из камеры на новую встречу с палачами.

Джек глубоко вдыхал прохладный коннектикутский воздух. Его редко беспокоили дурные воспоминания о том времени и безымянном месте. Чаще его преследовало то, что случилось с ним после побега, то, что случилось с его Дженни, пока он отсутствовал. Против общества его настроили не столько страдания, перенесенные в Центральной Америке, сколько события, последовавшие за этим.

Он увидел свет фар еще одной машины и поднял бинокль ночного видения к глазам. На сей раз это был бронированный «гардмастер».

Он посмотрел на часы: 9:38. Всё по расписанию, как и в предыдущие дни недели. Несмотря на завтрашние праздники, фургон шел привычным маршрутом. Система безопасности «гардмастера» была предельно надежной.

На земле рядом с Джеком лежал кейс. Джек поднял крышку. Цифровой сканер с голубыми символами был настроен на частоту открытой радиосвязи «гардмастера» с диспетчером компании. Даже с таким современным оборудованием Джеку потребовалось три ночи, чтобы вычислить частоту радиосвязи фургона. Он увеличил силу звука на своем приемнике. Раздался треск, шипение помех. Наконец он был вознагражден — в эфире происходил радиообмен между водителем и диспетчером.