Димитрий Полe – Школьный поцелуй сквозь время (страница 5)

Когда Сева начал не любить людей? Наверное, не так уж и давно. В юности он был компанейским. «Компанейский» — это слово любил его папа. Они были похожи, пожалуй. Во всяком случае, в их отношении к женщинам они точно были сродни.

Севиных родителей уже не было в этом міре. Мама ушла совсем недавно, а вот отец… давным-давно. Они с родителями не были особенно близки. Но только теперь, будучи сам отцом, он прочувствовал, как это больно, когда твоё дитя холодно с тобой. А Всеволод был холоден с родителями. Он винил их за переезд из солнечного городка Д. в серый город С., винил в том, что они, как ему казалось, испортили этим ему жизнь; винил даже в том, что те тратили всё своё время и силы на младших братьев. Глупо, эгоистично. Сева довольно рано от всех них отстранился. Резко сошёлся с Викторией, резко обзавёлся детьми, и жизнь с семьёй стремительно унесла его на десятилетия. А когда безумная гонка с жизнью замедлилась, папы и мамы уже не было. Не было кому сказать: «Привет, мам, как дела?», «Пап, я заеду к тебе завтра?»

— Вы не подскажете, который час? — спросил старик с остановки, сидевший на другом краю лавки.

Всеволод рефлекторно дёрнулся было к карману, но вспомнил, что телефона с собой не взял. Он не любил телефонов. Те напоминали ему о зомбированности современного общества. Поэтому при возможности не брал «трубку» с собой. А возможность эта, как показала жизнь, в действительности появлялась куда чаще, чем думалось. И такая независимость от телефона позволяла Севе чувствовать себя чуточку вольнее, не таким, как все, не из серой массы.

— Простите, у меня нет телефона, — ответил он, но, уловив, что несколько оговорился, поправился: — я не взял его с собой.

— И я не ношу телефон, — ответил старик, — они забирают у тебя время.

Всеволод не совсем понял, но спинным мозгом почуял, что с этими словами старца он согласен. Ему захотелось рассмотреть собеседника получше. Неуверенное в своих взглядах городское освещение, смешанное с отражением от мокрого асфальта, бросало на остановку свет весьма сомнительный, доверять которому не следовало. И тем не менее, Сева присмотрелся. Свет вместе с бликами давал обзор неявный, и померещилось даже, будто старик тот и не старик вовсе — скорее слегка преклонных или даже средних лет человек. Но почему-то глаза старца наш герой ухватил. То были добрые, улыбающиеся щенячьи глаза. Только вот говорил собеседник откровенно по-старчески, голос был медленный, с легкой хрипотцой — видимо, всё-таки старик.

— Особенно эти смартфоны… Как по мне, так это не умные, а тупые телефоны, — бросил дед.

Всеволод усмехнулся. Все уже и позабыли, а многие и не знали вовсе, что «смартфон» переводится ведь как «умный телефон»… И с этими словами деда он тоже был совершенно согласен. Вообще, Сева всегда, пожалуй, был не прочь поболтать с хорошими людьми, только вот выпадала такая возможность редко.

— У меня не смартфон – обычная звонилка. Раньше бы̀л у меня «тупой телефон» – продал, — подхватил он остро́ту деда.

— О-о… звонилка? — удивился старик, — Ну… это хорошо. Звонилку даже потерять не жалко.

И собеседник улыбнулся глазами.

— Да… чего жалеть-то, — отмахнулся Всеволод, вероятно, на автомате. Наверное, это и была одна из его шаблонных фраз-заготовок. Он подловил себя на этом и смолк.

Старик справился об имени своего собеседника.

— Всеволод, значит… — тут дед изменился в лице, приняв лукавое выражение, которое принимает хитрый учитель, затеявший задать каверзный вопрос своему ученику. — Ты никогда ни о чем не жалеешь?

Спросив это, дедушка вопросительно уставился своим щенячьим взглядом. Сева, памятуя о своем прошлом ответе на автомате, решил задуматься и ответить честно — то, что думает.

— Как не жалеть… Я много о чем жалею, — взгрустнулВсеволод, хотя ему не хотелось совсем уходить в печальные воспоминания при постороннем человеке.

— Обидел кого? — проницательно спросил незнакомец. Как будто мысли читал.

— Да, было дело… Всякое было, чего говорить-то.

Всеволод по-прежнему не хотел особо погружаться в себя, но последняя часть их беседы понемножку склонила его к этому:

— Знаете, живешь себе живешь, а потом вдруг раз… и понимаешь, что зря обидел кого-то… хорошего человека… Или поступил неправильно… — и Сева призадумался. Повисла пауза. Приятная тишина. Он почему-то не чувствовал себя неловко. Но, тем не менее, решил закрыть неприятную тему: — Ну, что поделаешь… Наши ошибки навсегда останутся с нами.

Севина фраза могла прозвучать пафосно или шаблонно, но он на самом деле так и думал. Сева совершенно теперь отказался от светской беседы, отдавшись во власть философского настроения. Он любил философское настроение и чувствовал себя в нем ничуть не хуже, чем в светском. Быть может, даже лучше.

Старик долго сидел, так и уставившись во Всеволода своим щенячьим взглядом, будто проверяя его. И наконец спросил:

— Тебе никогда не хотелось всё исправить?

Странный вопрос. Севе он показался даже несколько безпощадным: «Как можно спрашивать такие безжалостные вещи? Конечно, хотел бы. Но это невозможно, да и жестоко теребить чужую рану».

Подошел автобус. Старик подскочил как ни в чём не бывало.

— О! Всеволод, мне пора… Приятно было поболтать… Увидимся.

Он протянул Севе свою мягкую руку и снова на мгновение уставился на него. Они пожали руки, и старик исчез.

«Увидимся, — передёрнул Сева. — Избитая фраза, которая имеет смысл, но в которую люди смысла не вкладывают. Мы ведь не увидимся. Зачем тогда так говорить?» Ему припомнился старый фильм, где герой недоумевал, зачем американцы постоянно повторяют одну и ту же фразу: «Как дела?», притом что, как сейчас твои дела, им на самом деле совершенно не интересно.

Домой Всеволод брел спокойным, размеренным шагом. На душе стало печально-радостно, а настроение было глубоким. Такое бывает, когда грустное чувство смешивается со счастливым. В такие минуты, случавшиеся, по правде сказать, довольно редко, у Севы было такое состояние, будто пробежал он три изнурительных и безконечно длинных круга вокруг своей школы и, выдохшийся и опустошенный, напрочь лишенный всяческих сил, достиг-таки финиша. И в этот момент он, пустой и чистый, словно глотал свежий воздух, словно открывался Создателю, стоял перед ним во всём своём неподдельном естестве.

Как бы то ни было, Сева был рад такой случайной душевной беседе.

«Какой хороший человек», — думал он.

В возвышенном настроении Сева всегда был категоричным в оценках людей — все они были хорошими для него. Когда он пребывал в таком глубоком нежном настроении, он любил, казалось, всех людей. Он любил, казалось, весь мір. Мысли становились плавными и светлыми, как осенний листок бабьего лета, плавающий в безмятежной луже.

«Даже если, — думал Всеволод, — моя жизнь серая и безпросветная, а 99 дней из 100 тяжелые, то оставшийся один счастливый день сто́ит того, чтобы жить…»

Почему-то в такие минуты любая новая мысль вызывала в нем необъяснимое счастье и встречалась им с широкими объятиями. Вот и теперь ему подумалось, что завтра будет интересный день. И это его порадовало.

«Завтра высплюсь хорошенько».

На удивление, но сегодня не мучила безсонница. Наконец-то! Уснул он довольно скоро. Предсонные мысли были весьма мягки и неназойливы, будто старые товарищи, с которыми он сообща и отправился в царство Велеса.

Если бы Всеволод Сергеевич Корсак только знал, что ждёт его завтра…

Сбитая ступенька

Утром Сева сладко проснулся, довольно живо отойдя от не менее сладкого сна. Проснулся и, по обыкновению, поглядел на потолок. И… о ужас! Он увидел там то, что отныне разделило его жизнь на «до» и «после».

На потолке висела люстра. Но это была не его люстра. Свою минималистичную люстру он знал как облупленную, выучив за все эти годы каждую её чёрточку и пылинку. Здесь же была решительно другая люстра. Высокая рэтро-люстра светло-янтарного цвета с коричневым ободком, напоминающая изящный перевёрнутый гриб. В голове мелькнуло странное ностальгическое чувство. Надеясь избавиться от наваждения, Всеволод с силой закрыл глаза, веря, что от силы что-то зависит. Открыл глаза. Ничего не изменилось. Всё тот же перевёрнутый янтарный рэтро-гриб и чужая комната.

Не может быть!

«Я что, умер?», — подумал Всеволод, и его начала охватывать паника. Паника в итоге овладела им совершенно: пульс зашкаливал, сердце билось так, будто он не только что проснулся, а пробежал версту1вокруг школы; «школы» — прозвенело где-то в далёком отголоске сознания; пот лил как из ведра, словно на дворе экватор… На счастье, время делало своё дело, мало-помалу его отпустило, и он начал соображать.

«Я в чужой квартире, что ли?» — никак не мог придумать объяснение потерявшийся молодой человек.

Как его могло угораздить оказаться в чужой квартире? Такое могло бы ещё случиться с молодым пьющим гулякой после дьявольского ночного клуба, но не с ним: человеком, вот уже как два десятка лет совершенно отказавшимся от спиртного. Нет, тут что-то другое.

«Нет, я, наверное, всё-таки умер».

Но чтобы не давать панике второго шанса, Сева начал гадать: как понять, живой ты или нет. Он принялся пробовать всё, о чём хоть где-нибудь, хоть когда-нибудь, хоть что-нибудь слышал.

«Ущипнуть, — придумала первая идея, — нет, это вроде ото сна… Ладно, сейчас не до тонкостей».