Димитрио Коса – Антология Ужаса. Часть 11-15 (страница 4)

Я остановил машину, дрожащими руками пытаясь вытащить мобильный телефон. Экран вспыхнул, но привычных полосок оператора не появилось. Ни единой. Словно весь мир, из которого я так отчаянно стремился вернуться, просто растворился, испарился, оставив меня в этой призрачной, застывшей копии реальности.

И тут, вдали, среди безмолвных строений, я увидел ее. Женщина. Сгорбленная, погруженная в свое горе, роющаяся в переполненном мусорном баке. О, как я возликовал, увидев хоть какое-то проявление жизни, хоть какой-то признак того, что я не единственный разумный обитатель этого мира! Я выскочил из машины, спотыкаясь на ровном асфальте, и бросился к ней, словно утопающий, хватающийся за соломинку.

“Простите! Помогите!” – мой голос, искаженный отчаянием, вырвался из груди. – “Где я? Что происходит?”

Она не отреагировала. Ее движения были медленными, механическими. Словно она была марионеткой, дергаемой невидимыми нитями. Я попытался схватить ее за плечо, чтобы привлечь ее внимание, чтобы заставить ее посмотреть на меня. Но моя рука… моя рука прошла сквозь нее. Словно сквозь дым. Сквозь тень. Сквозь призрак.

Я отшатнулся, сердце бешено колотилось в груди, заглушая все остальные звуки. Оглядевшись, я застыл в абсолютном ужасе. Город, до этого казавшийся пустым, теперь был наполнен людьми. Сотни, тысячи. Они шли по улицам, сидели в кафе, смеялись, разговаривали. Они были живыми. Но они меня не видели. Не слышали. Я был невидимкой, призраком в этом мире призраков. Мой крик, вырвавшийся из глубины отчаяния, был настолько пронзительным, настолько полным ужаса, что, казалось, мог бы расколоть стекло, но он остался без ответа, утонув в беззвучной симфонии этого мира.

Резкий, судорожный вздох. Грудь тяжело вздымалась, легкие горели, словно после долгого пребывания под водой. Я резко поднял голову. Яркий, режущий глаза свет. Я в своей машине. Я уснул. Какой странный, пугающий, до жути реалистичный сон.

Я выбрался из машины, пытаясь встряхнуть головой, прогнать остатки липкого, тягучего сна. Свежий, но какой-то мертвый, безжизненный воздух города обволакивал меня. Я огляделся. Пустые улицы, безликие, молчаливые здания. Это не сон. Я все еще здесь.

Снова телефон. Надежда, такая хрупкая, такая эфемерная, но такая живучая, заставила меня снова взглянуть на экран. Экран вспыхнул. Сети по-прежнему не было. Ни единой полоски. Словно этот город был изолирован от всего мира, заброшен в какую-то временную аномалию, где законы физики и реальности не действовали.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые, тревожные тона. Тени начали удлиняться, сливаясь друг с другом, делая пустые улицы еще более зловещими, еще более угрожающими. Наступала ночь. Я стоял у своей машины, чувствуя, как холод пробирается под одежду, несмотря на летнее тепло, которое, казалось, тоже не хотело проникать в это царство вечной тишины. Что делать? Куда идти? Выхода нет. Я заперт.

Внезапно, вдали, среди монотонной линии горизонта, мерцающие огни. Фары. Они приближались. Надежда, которая уже почти угасла, начала разгораться с новой, ослепительной силой. Я начал махать рукой, отчаянно, из последних сил, словно от этого зависела моя жизнь. И фары остановились.

Из автомобиля, блестящего под светом фар, вышел мужчина. Высокий, худощавый, с проницательным взглядом, в котором, казалось, таилась древняя мудрость. “Аннот”, – представился он, протягивая руку.

“Я Стюарт”, – ответил я, его рукопожатие было крепким. – “Где я? Почему я не могу выбраться?”

Аннот взглянул на меня с легкой, почти незаметной грустью, словно опытный врач, сообщающий пациенту нерадостную весть. “Это город, который давно оставлен. Люди часто путаются здесь, особенно в сумерках. Дорога закольцована, и если не знаешь, то не поймешь. Когда будете выезжать, нужно свернуть налево, по узкой дороге, которая почти незаметна”.

Он предложил мне сесть в свою машину. “Я тоже еду домой. По тому же пути. Вам просто нужно следовать за мной. Я помогу вам выбраться”.

Надежда, эта коварная спутница, снова вернулась, забравшись в самые укромные уголки моей души. Узкая дорога. Поворот налево. Это должно было быть решением. Это был мой шанс. Я сел в свою машину, чувствуя, как в груди разливается тепло, словно я уже стоял на пороге своего дома, и поехал за Аннотом. Мы свернули. Действительно, за густыми, огромными кустарниками, словно скрытая от посторонних глаз, таилась узкая, почти незаметная тропа.

Я был так поглощен облегчением, так сосредоточен на том, чтобы не потерять из виду машину Аннота, что почти не заметил, как что-то огромное, врезалось сбоку в мою машину. Резкий, леденящий душу скрежет металла, чудовищный удар, и мир перевернулся. Машину занесло, она взмыла в воздух, словно игрушка, и с оглушительным грохотом упала на бок. Я потерял сознание, унесенный в бездну темноты.

Открыв глаза, я почувствовал резкую, пульсирующую боль. Железные браслеты сжимали мои запястья и лодыжки, надежно закрепляя меня на чем-то твердом и холодном. Руки и ноги были зафиксированы, не давая совершить ни малейшего движения. Над головой горел яркий, стерильный свет, словно софит. Вокруг стояли два человека в белых халатах, их лица были скрыты масками.

“Что… что со мной произошло?” – прохрипел я, пытаясь сфокусировать зрение, понять, где я нахожусь. Голос звучал чужим, слабым.

Один из них, тот, что стоял ближе ко мне, повернулся к другому. Его голос был ровным, безэмоциональным. “Наркоз, похоже, плохо справился. Его больше не осталось”.

Он развернулся ко мне и подошёл. И тут я его узнал. Человек в белом халате, тот, чьи глаза были видны над маской, был Аннот. Его глаза, которые казались мне такими добрыми и спасительными, теперь смотрели с пугающей, ледяной отстраненностью.

“Стюарт, тебе не повезло оказаться в это время в этом месте”, – сказал он, и в его голосе не было ни капли сожаления, лишь деловая сухость. – “Но мне нужны деньги. Очень нужны. Так что придется тебя разобрать на кусочки. Не волнуйся, это быстро”.

Паника, которую я испытал в пустом городе, казалась детской игрой в сравнении с тем животным, первобытным ужасом, который охватил меня сейчас. Я начал барахтаться, дергаться, кричать, но мое тело, скованное стальными ремнями, отказывалось подчиняться. Я был заперт, беспомощный перед надвигающейся угрозой.

“Брэди, помоги”, – спокойно произнес Аннот, обращаясь к второму человеку, который до этого стоял в тени, молчаливый и массивный. – “Утихомирь его. Он слишком сильно дергается”.

Брэди, мужчина внушительных размеров, с тупым, безразличным взглядом, подошел ко мне, держа в руке тяжелый, стальной молоток. Он не сказал ни слова. И начал избивать меня. Каждый удар пронзал мое тело, вырывая из меня остатки сил, впечатывая в сознание новую волну боли. Я смотрел на него, не в силах ничего сделать, чувствуя, как мир медленно, но верно погружается в лишенную всяких ощущений темноту.

Обессиленный, я наблюдал, как Аннот и Брэди приступили к своей жуткой, бесчеловечной работе. Холодные, блестящие инструменты, рассекающие мою плоть. Органы, вытаскиваемые один за другим. Я чувствовал каждый момент, каждую резкую боль, каждый отнимающий жизнь вдох, хотя дышать становилось все труднее. Мои последние мысли были о том, как это всё глупо. Всю жизнь стремиться к своей мечте, преодолевать себя и других, а закочнить на столе у каких-то недоумков-мясников. Свет над головой начал меркнуть, унося с собой мое сознание, оставляя лишь предсмертную агонию и ощущение надвигающейся бесконечной, леденящей душу пустоты, в которую я погружался.

Леденящая Мелодия Лета

Лето обрушилось на город знойной пеленой, сжимая асфальт до состояния раскаленной сковороды. Для девятилетней Лори и двенадцатилетнего Фабиана это означало одно: отъезд. Не в пионерский лагерь, с его звонкими криками и запахом костра, а в место куда более дремучее и, как им казалось, забытое временем. Загородный дом их бабушки Аннабель, старинный, как сам город, и такой же пыльный, стоял в нескольких часах езды от цивилизации, окруженный нестрижеными лугами и лесом, который в сумерках казался бездонным черным морем.

Мать, Сюзан, с той самой деловитой, но немного рассеянной улыбкой, что всегда предвещала их “приключения”, усадила их в машину. “Я буду навещать вас, как только смогу,” – обещала она, но в её глазах мелькнула усталость, которую дети, как всегда, проигнорировали, занятые предвкушением. Предвкушением чего-то нового, пусть и немного пугающего.

Дом встретил их приглушенной тишиной, нарушаемой лишь тиканьем массивных часов в холле, чьи маятники отсчитывали время с неохотой, словно не желая приближать момент расставания. Воздух был пропитан ароматом старой древесины, пыли и чего-то неуловимо горького, похожего на забытые духи. Комнаты, высокие и просторные, казались пустыми, несмотря на обилие мебели, покрытой чехлами, словно застывшие в ожидании. Тени здесь были гуще, чем обычные тени, и ложились на стены причудливыми, неправильными узорами, словно дышали.

“Ну вот, дорогие мои, ваше летнее царство,” – произнесла Аннабель, её голос звучал немного глухо в просторном холле. Она была женщиной внушительной, с благородными чертами лица, но глаза её, несмотря на доброту, были полны какой-то вечной меланхолии, словно она смотрела сквозь стены, на что-то, недоступное взгляду. – “Ваши комнаты здесь. А там,” – она махнула рукой в сторону темного коридора, – “чердак. Там много старых вещей. Может быть, найдете для себя что-то интересное.”