ДимДимыч Колесников – Проект Восхождение. Безумец. Книга первая. (страница 5)

Эффект был мгновенным и катастрофическим для существа из пустоты.

Монстр, тянувшийся к нему, вдруг замер, потом заколебался. Его четкие, пусть и ужасные, очертания (руки, глазницы, пасть) поплыли, исказились, как отражение в треснувшем зеркале. Вместо них появились бессмысленные кляксы, спирали, вспышки несуществующих цветов. Дух места, существо, состоящее из четких, устойчивых, хоть и негативных, паттернов (страх смерти - это холод, одиночество - это тишина, забвение - это темнота), столкнулся с чем-то абсолютно чуждым: с хаотичным, живым, противоречивым, обжигающе-иррациональным человеческим ужасом. Для него это был не просто испуг. Это был вирус. Вирус безумной, живой субъективности, вносивший хаос в его упорядоченную пустоту.

Тень завизжала - беззвучным, леденящим саму душу визгом, который Клементий услышал не ушами, а каждой клеткой своего астрального тела. И стала расползаться, терять форму, разлагаться на составные части, которые тут же поглощались водоворотом энергии.

Ритуал был завершен. Энергетический водоворот схлопнулся с глухим, астральным хлопком, отозвавшимся в Клементии болезненным спазмом во всем теле. Перекресток снова стал просто перекрестком в астральном плане - потоки медленно текли по своим руслам, узел силы затих. От духа места не осталось и следа - рассеян, уничтожен не силой, а заразой чужого безумия.

Клементий рухнул на колени, давясь сухим, надрывным кашлем. Из носа и ушей снова хлынула кровь, теплая и соленая. Он чувствовал себя так, будто его вывернули наизнанку, пропустили через мясорубку и собрали обратно, но что-то перепутали. Головная боль вернулась с утроенной силой. Но сквозь боль и истощение в нем горело холодное, ясное осознание.

Теперь он знал. Путь Безумца - это не путь грубой магической силы, не огненные шары и молнии. Это путь силы в виде искаженного восприятия. Его оружие - его же собственная психика, вывернутая наизнанку и направленная вовне. Его сила - в его слабости, в его уязвимости для безумия, которым он может заражать других. Он может:

1. Видеть Астральную Анатомию: Воспринимать скрытую энергетическую структуру мира, эмоциональные отпечатки, потоки силы, слабые места (разломы) в реальности.

2. Фокусировать и Проецировать Психическую Заразу: Собирать свои собственные искаженные психические состояния (страх, панику, позже, возможно, галлюцинации, навязчивые идеи, бред) в сфокусированные пучки и «заражать» ими других существ, особенно тех, чья природа основана на порядке или пустоте. Дезориентировать их, ввергать в временное безумие, ломать их связь с привычной реальностью.

Это была ужасная, саморазрушительная, глубоко одинокая сила. Каждое её использование рисковало стереть грань между действием и состоянием, приблизить его к пропасти настоящего, неконтролируемого безумия. Он был не магом. Он был носителем, распространителем заразного психоделического кошмара. Безумцем.

Когда он, шатаясь, как после тяжелейшей болезни, побрел прочь с перекрестка, его новое зрение, уже успокаивающееся, но все еще активное, уловило кое-что на краю восприятия. На кирпичной стене старого склепа, в самом углу, где сходились три астральных потока (два сизых и один алый), он увидел знак. Не нарисованный краской, не выцарапанный. Он был выжжен в самой ткани астрального плана, как клеймо на скоте. Знак был прост, но от того не менее загадочен: стилизованное око, очень похожее на символ с его медальона, но открытое чуть шире, и под ним - циферблат без стрелок, с единственной римской цифрой «IV» внизу.

Кто-то уже был здесь. Кто-то оставил метку. Другие. Возможно, наблюдали. Возможно, ждали, когда новый игрок проявит себя.

Клементий остановился, смотря на знак. Аура вокруг него была холодной, нейтральной, безэмоциональной - просто метка. Но она была маяком. Приглашением? Предупреждением? Он не знал. Но знал одно: он больше не был один в своем безумии.

Теперь он был Клементием Морошкиным, мелким чиновником, должником и старшим братом. И он был Безумцем, первым шагом на таинственном пути Восхождения. Где-то в туманных, вонючих, кишащих жизнью и тайной улицах Архангельска были другие. Другие, кто видел истинное лицо мира. Игра не просто начиналась. Он уже сделал первый, неуверенный ход. Теперь нужно было узнать правила и понять, кто его противники, а кто - союзники. И как выжить, не растеряв последние крохи своего человеческого «я» в этом танце с безумием.

Он повернулся и медленно пошел домой, к брату, к долгам, к своей жалкой, но единственной человеческой жизни, которая теперь навсегда была переплетена с чем-то нечеловеческим. В кармане медальон был теплым, почти горячим, словно одобрял произошедшее.

Глава 3

Утро после ритуала пришло с железной поступью. Не с рассветом - на севере в конце октября рассвет был понятием условным, - а с резким, пронзительным звонком будильника, дешевой жестяной трещотки, которая взвизгнула на столе, как напуганная птица. Клементий вскочил с койки, и мир на секунду поплыл в глазах, сдвоился: обычная комната с серыми стенами и поверх нее - бледный, полупрозрачный набросок из астральных линий, где каждый предмет испускал слабое сияние, а его собственная аура колыхалась вокруг него тревожным, переливающимся облаком.

Головная боль улеглась, превратившись в фоновый гул, в постоянное низкочастотное давление за глазами. Цена адаптации. Его новое зрение уже не было таким ярким и навязчивым, как вчера. Оно научилось отступать на второй план, когда он концентрировался на физическом мире, но стоило расслабиться - и астральный слой проступал снова, как водяной знак на дорогой бумаге. Он учился жить с этим. Как с хронической болезнью.

На кухне его ждал Мирон, уже одетый в чистую, хоть и поношенную гимназическую форму. На столе стояли два чайника - один с кипятком, другой с жидкой, темной заваркой, - кусок черного хлеба и блюдце с медом, последним остатком летней милости. Аура брата была спокойнее, но все еще пронизана тонкими, как иголки, желтыми нитями беспокойства.

- Клим, я… я взял мед. Из общего запаса. Для тебя и сам немного поел, - проговорил Мирон, не глядя в глаза. Его аура дернулась всплеском стыда.

- И правильно, - Клементий сел, наливая себе чаю. Рука не дрожала. Это был прогресс. - Учиться надо на сытый желудок. У меня тоже сегодня важный день в конторе. Надо решить вопрос с долгами.

Он сказал это с такой неестественной уверенностью, что сам себе не поверил. Но Мирон кивнул, и часть желтых нитей в его ауре растворилась, сменившись слабой, голубоватой надеждой. Ложь как бальзам, - подумал Клементий с горькой иронией. Но какая разница, если она работает?

После ухода Мирона он остался один с тишиной и ларцом. Открывать его сейчас, среди дня, казалось кощунством. Вместо этого он вынул из кармана жилета медальон. Дерево было прохладным, почти холодным. Символ Глаза казался просто искусной резьбой. Но стоило Клементию сфокусировать на нём свое астральное зрение, как резьба ожила. Она начала медленно вращаться, поглощая рассеянный астральный свет комнаты, и от медальона потянулась едва заметная, тончайшая нить. Она уходила сквозь стену, в сторону центра города. Приглашение. Или ловушка.

Контора «Столяров, Щеглов и Компания» располагалась на втором этаже солидного каменного здания на Купеческой улице. Подъем по широкой лестнице с полированными перилами из мореного дуба был для Клементия испытанием. Каждый чиновник, купец, курьер, проходивший мимо, оставлял за собой шлейф в астрале. У иных он был тяжелым и маслянистым (чванство, алчность), у других - рваным и колючим (страх, униженность). Воздух в коридорах конторы был насыщен этими шлейфами, создавая удушливый, невидимый для обычных людей смог. Клементию приходилось делать усилие, чтобы не «вдыхать» эту грязь, чтобы его собственное восприятие не цеплялось за каждый эмоциональный выброс.

Его место - высокий конторский стол в общем зале, заставленном такими же столами, - было пыльным и нетронутым. На нем лежала папка с делом о наследстве купца Ветрова - то самое, из-за которого его хотели вышвырнуть. Аура папки была интересной: на фоне скучного серого бюрократического свечения ярко горело несколько пятен - одно малиновое (гнев Столярова), другое ядовито-зеленое (зависть коллег), и одно маленькое, но упорное голубое пятно - его собственная, прежняя попытка остаться честным. Теперь это пятно казалось ему наивным и беспомощным.

Не прошло и часа, как его вызвали в кабинет Ивана Петровича Столярова. Кабинет был обит темным дубом, пахло дорогим табаком, воском для мебели и властью. Столяров, мужчина с брюшком, седеющими баками и глазами, как у сытой щуки, сидел за массивным письменным столом. Его аура была густой, тяжелой, золотисто-медовой, но с вкраплениями жирных, черных капель - словно чистое масло с дегтем. Это была аура процветания, основанного на цинизме.

- Ну что, Морошкин, опомнился? - начал Столяров, не предлагая сесть. - Месяц на исправление идет к концу. Дело Ветрова должно быть закрыто в пользу вдовы. А вдова, как ты знаешь, приходится родственницей моей супруге. Все должно быть чисто, легально и… быстро.

Клементий стоял, глядя не в глаза начальнику, а на его ауру. Он увидел, как черные капли в ней пульсируют в такт речи. Он увидел тонкую, ядовито-зеленую нить, тянущуюся от Столярова к нему - нить презрения и уверенности в своей безнаказанности. И в этот момент что-то в нем щелкнуло.